Apr

котором бунтует заячье жаркое. Он появляется первым, а за ним среди мелкой
поросли вспыхивают на двух уровнях - один выше, другой ниже - огоньки
сигарет отставших ходоков: это мой долговязый шурин Эрик и низкорослый дядя
Шарль, которого все зовут Тио.
- Чем это вы тут занимаетесь? - продолжает мосье Гимарш.
- Осматриваем ту самую скамейку, - отвечает мадам Гимарш, окидывая нас
материнским взглядом.
Мосье Гимарш не понимает, о чем идет речь. Мадам Гимарш пытается
объяснить, но, чтоб рассказать все толково, как ей хочется, ей требуется
столько же времени, сколько нужно, чтобы написать целый том. Ее интересует
прошлое, но о зайце она тоже не забывает, ибо это ставит под сомнение ее
кулинарные таланты. Теща старается изложить самое главное, но кончает тем,
что говорит обо всем сразу:
- Возвращусь к тому, что я сказала: больше всего меня удивляет, как вы
оба спелись. Признайтесь, сумели улестить Мариэтт, а? Ну и роман! А тебя,
мой толстяк, я предупреждала - не забывай о своей печени, не увлекайся
соусом.
- Думаешь, дело в соусе? А что же это за скамейка? - бормочет мосье
Гимарш, память которого в состоянии удержать лишь застольные радости.
Мадам Гимарш разводит руками, и в этот момент слышится чей-то тихий
смешок:
- Извините меня, но я посижу на вашей скамейке.
Это наконец дядя Тио пришел мне на помощь. Уши моего крестного -
единственная часть его тела, свободно парящая в пространстве, - никогда еще
до такой степени не походили на две ручки корзины. Позволив себе сострить,
он с интересом оглядел весь клан. Тесть стоит в центре, как и подобает
патриархам. Эрик позади Габриэль, она выдвинула вперед подбородок, чтоб
лучше слышать. Мариэтт, оставившая в покое мою шею, обняла свою мать. Арлетт
находится на правом фланге, я - на левом, рядом с Симоной, озорной
девчонкой, коварно засунувшей мне под манжету колючий репей. Тут все
Гимарши, кроме еще одной дочери, Рен, и ее мужа Жоржа д’Эйян, которым было
нелегко выбраться, так как они живут в Париже. Собралось все семейство, чтоб
отпраздновать возвращение молодой четы. Сборище безусловно достойно быть
немедленно увековеченным на пленке! Но слава богу, Арлетт, специалистка по
семейным фотографиям, с сожалением признается, что забыла взять фотоаппарат.
Вдруг тесть заметно оживляется.
- Ах! - восклицает он. - Скамейка, да-да, помню! Эрик и Габриэль…
- Господи, до чего же у мужчин куриная память! - возмущается теща.
- Разве ты не помнишь, что Эрик привез Габриэль из Каора? - лукаво
говорит Симона.
Мадам Гимарш смотрит на нее с мягкой укоризной. Это не столь уж
невинное воспоминание, чтоб оно могло подойти к данному моменту.

Apr

доказательством благонамеренности лица свободной профессии. Таков
укоренившийся предрассудок этой среды.
Вот в чем правда. Да, Мариэтт уже моя жена. Я сделал удачный выбор. К
чему окружать какими-то картонными декорациями весьма прочную реальность?
Разве Гимарши не знают, что в наших семьях считается куда похвальнее
жениться в атмосфере всеобщего уважения, чем испытать удар любовной молнии в
110 вольт, столь любезный сердцу кинодельцов. Правда, я действовал медленно.
Брак есть брак, не говоря уж о том, во что он может превратиться, и многие
мужчины не в состоянии решиться сразу. Я хотел дождаться окончания моего
стажерства в суде. Хотел сначала заручиться клиентурой. Я не выжидал
согласия своих родных, они были ни за, ни против, я не выжидал и ответа
Мариэтт, но ее я заставил дожидаться моего решения.
Три года назад я мечтал жениться на Одиль, пленившей меня прелестной
грудью, пылкостью в любви и беззаботной смелостью. Но она была девушка
трезвого ума, без особых претензий и все повторяла нежным голосом:
- Ну зачем тебе какая-то машинистка?
Впрочем, и дядя мой был на страже. И мать. И тетка. И я сам,
рассудительный, благоразумный молодой человек, весьма считался с
требованиями “устроиться основательно”, хотя теперь это называется как-то
иначе. Одиль вышла замуж за водопроводчика. Она меня, конечно, давно уже
забыла к тому времени, когда я, в двадцать шесть лет, растроганный терпением
Мариэтт, отнюдь мною не заслуженным, заказал у ювелира для нее кольцо, в
котором бриллиант (в 0,75 карата) все еще горит отсветами нашего пламени.
Мариэтт это знает. Но нотариуса, мэра, викария ей было недостаточно. Ей надо
было, чтобы я с ней переспал, совершил, так сказать, четвертое таинство,
которое на языке “почти Амура” подтверждает все предыдущие акты.

Пока я размышлял (молчание мое принимали за признак волнения), позади
нас говорили.
- Ну уж если б я знала, - сказала мадам Гимарш, - если бы я только
знала в тот вечер, что ты бегаешь сюда, тебе бы пришлось иметь дело со мной,
детка! Но не в обиду вам будь сказано, Абель, в те времена у вас была
солидная репутация.
_Солидная_ - это не так уж огорчительно. Бронзовый петушок на соседней
колокольне четко вырисовывается в сумерках. Теща опять кудахчет:
- Это ты, Туссен?
- Я, мамочка! - отвечает ей низкий голос.
Тесть грузно, как носорог, продвигается к нам, останавливается, чтоб
отдышаться, и говорит, стоя за кустарником:
- Ох уж этот твой заяц! Сначала самым глупым образом дал себя убить, а
став покойником, начал сопротивляться!
Вот и тесть. Он идет по вьющейся тропинке. Поглаживает рукой живот, в

Apr

двадцать восемь. Но будем до конца откровенны. В Анже, как, впрочем, и в
других местах, за немногими исключениями, жен берут в своей среде, какова бы
она ни была. Я решил жениться на Мариэтт потому (30% побудительной причины),
что это было единственной возможностью добиться близости с ней, а с Одиль
это было необязательным. Я женился на Мариэтт потому (тут уж процент трудно
установить), что в ее пользу говорила наша детская дружба, незаметно
перешедшая в нежность, содержавшая множество приятных воспоминаний,
поцелуев, невинных ласк, привычки бегать с ней на танцы, играть, ходить в
плавательный бассейн или в кино - словом, встречаться и вместе проводить
время. Я выбрал Мариэтт еще и потому, что она была из “хорошей семьи”, может
быть не столь аристократичной, как наша семья, но несколько более
состоятельной (хотя бы в последние годы). Всего этого за Одиль не числилось.
Что ни говорите, а рассудок играет решающую роль еще до заказа пышной
свадебной корзины с цветами, которые не позволяют все же забыть о том, что
завтра в этой корзине уже будут лежать овощи. Позор тому, кто дурно об этом
подумает! {Девиз английского ордена Подвязки.} Мы живем в эру фанерованной
мебели. Часто слышишь, как говорят: “Такие-то _удачно_ выдали свою дочь”, и
скромное наречие “удачно” предполагает, что все выгоды были учтены. Теперь
этим просто не хвастают - вот единственная перемена, - в наше время это
недопустимо. У нас господствует сентиментальное притворство. Родителям даже
рекомендуется добавить: “И знаете, они обожают друг друга!” Это уже похоже
на фанеру из палисандрового дерева.
- Между нами говоря, - добавляет мой дядя, - с тех Пор, как налог
ополчился на личные капиталы, чтобы устоять, стало еще более необходимо
заключать браки в своей среде. Кстати сказать, это никогда не мешало всему
остальному…
“Остальное” у нас достаточно прочно. Я люблю Мариэтт, это бесспорно.
Люблю девушку своего круга. Я женился не по расчету. Ведь я мог бы взять
себе в жены действительно богатую наследницу. Маргерит Тангур (Западный
банк) охотно встречалась со мной. Меня неоднократно приглашали еще и к
Димассам (шиферные карьеры), дочка которых совсем не урод. Но это было бы
чересчур. Представляю себе, какую гримасу сделали бы мои родственники в
подобном случае. Мариэтт не имела богатого приданого, только небольшую
ренту, которая выплачивалась ежемесячно двадцатого числа, чтоб мы могли
сводить концы с концами. Но зато она принесла с собой некоторые надежды и
связи (тесть считал их полезными) и необходимую в провинции общую
благосклонность к молодым супругам со стороны многих людей и будущих
клиентов: ведь для почтенных обывателей достойная женитьба является первым

Apr

лексики и синтаксиса. И он не меньше, чем громкие слова, может выразить
истину. Ну вот, в тот день, в том месте это и произошло, я был один - и
внезапно нас стало двое. Тропинка, на которую я тогда ступил, листья, даже
если они видели, как на эту тропу ступали другие, скамейка, с которой я
смахнул пыль, прежде чем сесть, могут свидетельствовать обо всем, как
свидетельствую об этом я. Нельзя же повсюду устанавливать памятные таблички
или вырезать на березовой коре имена, как мидинетки на Севере, или же
царапать на листьях агавы, как мидинетки на Юге. Но именно здесь, в этой
рамке, достойной того мгновения, решилась моя судьба.

Забавно! Прошло две недели после венца, торжественного ленча и всего,
что за ними последовало, а я еще, по совести говоря, не могу ничего сказать.
И все же я злюсь. Заячье рагу, изготовленное мадам Гимарш, было отличным и
достойным внимания блюдом, хотя бутылка “корне” урожая 1920 года несколько
перестоялась. Но еще немного такой патоки, и меня стошнит. Внесем некоторую
точность: не было ни заветного места, ни памятного мгновения. Как удивились
бы мамаша, сестры, золовки и даже она - моя жена, если бы какой-нибудь
магнитофон, спрятанный три года назад под эту скамейку, изрыгнул все, что
тут говорилось. Разве я знал, что со мной будет именно она, а не
какая-нибудь другая? Во время первого свидания (а у меня их было с полсотни)
разве станешь над чем-то задумываться? А то, что потом, - всего лишь
продолжение или же бегство. Волнующие прикосновения, поцелуи, сначала
робкие, будящие кровь, потом настойчивые, взасос; не представляю, что уж тут
красноречиво свидетельствует о вечной любви. Сожалею, милые дамы. Но ваше
удивление сразу бы обернулось яростью, если б вы заглянули в мою записную
книжку 1950 года. Мне приятно ее перечитывать, и недавно я перелистал ее
вновь. Там есть маленькая запись от 18 апреля, за которой следует пометка,
несомненно сделанная на следующий день. Наверху записано: Повидать Густава в
13 часов по поводу мотоцикла. С Одиль в 18 часов на Эльзасской улице. В 22
часа tt с Мариэтт в Ботаническом саду. Признаюсь откровенно, что буквами tt
я в то время сокращенно обозначал “tete-a-tete {Свидание наедине (фр.).}”.
Буквы же ее (тут уж не было никаких чудес), записанные в другом месте,
обозначали “corps a corps” {Буквально - схватка врукопашную (фр.).}. Что
касается цифр четырнадцать-двенадцать, то в этом нет ничего таинственного -
это оценка; для Одиль с ее бойкой болтовней и неплохим опытом отметка
повышалась до пятнадцати - тринадцати. Это означало, что у Мариэтт не было
ни изюминки, ни жару, присущих Одиль. Похоже, что одной я тогда
снисходительно отпустил двадцать шесть баллов, а другой в итоге насчитал

Apr

1953

Забавно! Кажется, именно здесь, в конце спирали из подрезанной
бирючины, увенчивающей холм в Ботаническом саду, именно здесь, на скамье из
бетона, окрашенной “под дерево”, конечной остановке любителей нежных
прогулок, сошла на меня благодать и пелена спала с глаз моих. Правда,
Мариэтт не утверждает, что это было так, отнюдь. Она поразительно скромна и
ограничивается лишь улыбкой и тем, что склоняет голову, отягощенную
чудесными воспоминаниями, на мое плечо, подбитое ватой. Ее рука, подобно
таитянскому ожерелью, обвила мою шею, а пальцы, на одном из которых
обручальное кольцо подпирает перстень, подаренный мной в день помолвки,
поглаживают мой пиджак; с этого пиджака она как раз сегодня утром выводила
пятна при помощи препарата К2, сопровождая чистку рассуждениями о моей
неряшливости. Так, значит, все произошло здесь? Осмелюсь ли я забыть?
Впрочем, мужчины, как известно, не помнят ни о чем: ни о передвигающихся
праздниках, ни о семейных годовщинах, постоянных торжествах домашней жизни,
- самых важных датах в густой чаще всевозможных дат, неизменно
присутствующих в памяти женщин, самой природой обреченных быть рабынями
календаря.
- Дорогой! - шепчет Мариэтт.
Как будто бы тихо шепчет. И вместе с тем достаточно отчетливо, чтоб
услышала вся наша свита. Увы! Мы не одни. Кроме самой участницы того
знаменательного события, мне сопутствуют ее мать, мадам Гимарш, ее сестры,
девицы Арлетт и Симона Гимарш, золовка Габриэль Гимарш, урожденная Прюдон,
которые при этом вовсе не присутствовали, но, обожая слухи и пересуды,
воспользовались послеобеденной прогулкой, чтоб возбудить свое пищеварение и
приобщиться, как они это делают в кино, к культу мелодрамы.
- Наверняка у вас был глупый вид. В таких случаях люди всегда выглядят
глупо.
Это насмешливо изрекла мадам Гимарш. Такова уж традиция: сначала прийти
в восторг, потом поиздеваться. Само собой разумеется, в этом темном уголке
ее дочь не подвергалась никакому риску, тут не допускалось никаких
вольностей, недозволительного порыва страстей, не так ли? Ведь за Мариэтт
бдительно следили око нотариуса, мэр, викарий - ангелы-хранители семейного
очага. Но давайте улыбнемся, посмеемся, пусть волна насмешек захлестнет эти
несказанные сказки - они ведь тоже умиротворяют семьи. Хватит, оставим это!
Я роюсь в своих карманах, звеню ключами, ищу трубку, табак, спички.
Напрасные старания. Меня все еще держат за шиворот, на моем плече замирает
вздох, это не сожаление, конечно, но в нем есть примесь грусти: вчера все
было чудом, а завтра станет повседневной рутиной. В этом вздохе слышится:
“Ну вот!”
Все остальное легче передать молчанием - это тоже язык, пусть без

Apr

ГЛАВА I
ГЛАВА I ( часть 2 )
ГЛАВА I ( часть 3 )
ГЛАВА I ( часть 4 )
ГЛАВА I ( часть 5 )
ГЛАВА II
ГЛАВА II ( часть 2 )
ГЛАВА II ( часть 3 )
ГЛАВА II ( часть 4 )
ГЛАВА II ( часть 5 )
ГЛАВА II ( часть 6 )
ГЛАВА III
ГЛАВА III ( часть 2 )
ГЛАВА III ( часть 3 )
ГЛАВА III ( часть 4 )
ГЛАВА III ( часть 5 )
ГЛАВА III ( часть 6 )
ГЛАВА III ( часть 7 )
ГЛАВА III ( часть 8 )
ГЛАВА III ( часть 9 )
ГЛАВА III ( часть 10 )
ГЛАВА III ( часть 11 )
ГЛАВА III ( часть 12 )
ГЛАВА III ( часть 13 )
ГЛАВА III ( часть 14 )
ГЛАВА III ( часть 15 )
ГЛАВА IV
ГЛАВА IV ( часть 2 )
ГЛАВА IV ( часть 3 )
ГЛАВА IV ( часть 4 )
ГЛАВА IV ( часть 5 )
ГЛАВА IV ( часть 6 )
ГЛАВА V
ГЛАВА V ( часть 2 )
ГЛАВА V ( часть 3 )
ГЛАВА V ( часть 4 )
ГЛАВА V ( часть 5 )
ГЛАВА VI
ГЛАВА VI ( часть 2 )
ГЛАВА VI ( часть 3 )
ГЛАВА VI ( часть 4 )
ГЛАВА VI ( часть 5 )
ГЛАВА VI ( часть 6 )
ГЛАВА VII
ГЛАВА VII ( часть 2 )
ГЛАВА VII ( часть 3 )
ГЛАВА VII ( часть 4 )
ГЛАВА VIII
ГЛАВА VIII ( часть 2 )
ГЛАВА VIII ( часть 3 )
ГЛАВА VIII ( часть 4 )
ГЛАВА VIII ( часть 5 )
ГЛАВА VIII ( часть 6 )
ГЛАВА VIII ( часть 7 )
ГЛАВА IX
ГЛАВА IX ( часть 2 )
ГЛАВА IX ( часть 3 )
ГЛАВА IX ( часть 4 )
ГЛАВА IX ( часть 5 )
ГЛАВА IX ( часть 6 )
ГЛАВА X
ГЛАВА X ( часть 2 )
ГЛАВА X ( часть 3 )
ГЛАВА XI
ГЛАВА XI ( часть 2 )
ГЛАВА XI ( часть 3 )
ГЛАВА XI ( часть 4 )
ГЛАВА XI ( часть 5 )
ГЛАВА XI ( часть 6 )
ГЛАВА XI ( часть 7 )
ГЛАВА XI ( часть 8 )
ГЛАВА XI ( часть 9 )
ГЛАВА XI ( часть 10 )
ГЛАВА XII
ГЛАВА XII ( часть 2 )
ГЛАВА XII ( часть 3 )
ГЛАВА XII ( часть 4 )
ГЛАВА XIII
ГЛАВА XIII ( часть 2 )
ГЛАВА XIV
ГЛАВА XIV ( часть 2 )
ГЛАВА XIV ( часть 3 )
ГЛАВА XIV ( часть 4 )
ГЛАВА XIV ( часть 5 )
ГЛАВА XIV ( часть 6 )
ГЛАВА XV
ГЛАВА XV ( часть 2 )
ГЛАВА XV ( часть 3 )
ГЛАВА XV ( часть 4 )
ГЛАВА XV ( часть 5 )
ГЛАВА XV ( часть 6 )
ГЛАВА XV ( часть 7 )
ГЛАВА XV ( часть 8 )
ГЛАВА XVI
ГЛАВА XVI ( часть 2 )
ГЛАВА XVII
ГЛАВА XVII ( часть 2 )
ГЛАВА XVII ( часть 3 )
ГЛАВА XVIII
ГЛАВА XVIII ( часть 2 )
ГЛАВА XVIII ( часть 3 )
ГЛАВА XVIII ( часть 4 )
ГЛАВА XVIII ( часть 5 )
ГЛАВА XVIII ( часть 6 )
ГЛАВА XIX
ГЛАВА XIX ( часть 2 )
ГЛАВА XX
ГЛАВА XX ( часть 2 )
ГЛАВА XX ( часть 3 )
ГЛАВА XX ( часть 4 )
ГЛАВА XX ( часть 5 )
ГЛАВА XX ( часть 6 )
ГЛАВА XXI
ГЛАВА XXI ( часть 2 )
ГЛАВА XXI ( часть 3 )
ГЛАВА XXI ( часть 4 )
ГЛАВА XXII
ГЛАВА XXII ( часть 2 )
ГЛАВА XXII ( часть 3 )
ГЛАВА XXII ( часть 4 )
ГЛАВА XXIII
ГЛАВА XXIII ( часть 2 )
ГЛАВА XXIII ( часть 3 )
ГЛАВА XXIII ( часть 4 )
ГЛАВА XXIII ( часть 5 )
ГЛАВА XXIII ( часть 6 )
ГЛАВА XXIV
ГЛАВА XXIV ( часть 2 )
ГЛАВА XXV
ГЛАВА XXV ( часть 2 )
ГЛАВА XXV ( часть 3 )
ГЛАВА XXV ( часть 4 )
ГЛАВА XXVI
ГЛАВА XXVI ( часть 2 )
ГЛАВА XXVI ( часть 3 )
ГЛАВА XXVI ( часть 4 )
ГЛАВА XXVI ( часть 5 )
ГЛАВА XXVI ( часть 6 )
ГЛАВА XXVII
ГЛАВА XXVII ( часть 2 )
ГЛАВА XXVII ( часть 3 )
ГЛАВА XXVII ( часть 4 )
ГЛАВА XXVII ( часть 5 )
ГЛАВА XXVII ( часть 6 )
ГЛАВА XXVIII
ГЛАВА XXVIII ( часть 2 )
ГЛАВА XXVIII ( часть 3 )
ГЛАВА XXIX
ГЛАВА XXIX ( часть 2 )
ГЛАВА XXIX ( часть 3 )
ГЛАВА XXIX ( часть 4 )
ГЛАВА XXX
ГЛАВА XXX ( часть 2 )
ГЛАВА XXX ( часть 3 )
ГЛАВА XXX ( часть 4 )
ГЛАВА XXX ( часть 5 )

Apr

ледяных обрывов, папаша Корнавель сказал мне пророческие слова:
- Уж будьте уверены, только подует южный ветер, - вода сразу же
поднимется. Луара непременно вернется и растопит свои льды.
То же может произойти и с моей холодностью. Мне уже совестно за то, что
я посмел тогда подумать: “Это будет не так уж плохо”. Я гоню прочь насмешки.
Женщина, которая принадлежит вам, приобретает особые права над вами. Нет
таких серьезных людей, которые не оттаивали бы в постели. Пусть эта нежность
не столь уж безгрешная, но это все-таки нежность, и она может породить
другие нежные чувства. Мы всегда признательны тем, кто дарит нам
удовольствия (по крайней мере у меня это так, даже с продажными женщинами, с
которыми мне изредка приходилось иметь дело: я чувствовал себя растроганным,
и это раздражало их).
Наконец, долгая и верная любовь невольно подкупает. Не бойся я
сравнения, которое, оскорбив тебя, оскорбило бы и меня, я повторил бы слова
твоей матери о шпинате, когда она намекала на Бруно. Я предпочитаю сказать
то, что когда-то говорил я сам о навязанном нам выборе и о случайных
встречах, ставших нашей судьбой. Я не выбирал своей матери, я не выбирал
Жизели. Я не выбирал Бруно! И тебя тоже я не выбирал. Так пусть моя любовь к
ним послужит тебе залогом.
А кроме того, у нас с тобой - общие дети и общий любимец. Мы не станем
вмешиваться в их дела или поучать их, но если нас позовут, мы будем готовы
взять на себя свои прежние обязанности. Неужели ты думаешь, что станешь
теперь птичницей без цыплят, не узнаешь новых привязанностей? В доме
напротив собираются тебе их вскоре преподнести.
И снова начнутся, хотя, может быть, и не такие уж частые, хождения взад
и вперед. Появится ребенок, наступит время нянчиться с ним. Вязание
розово-бело-голубых кофточек и чепчиков, мобилизация пузырьков и советов
против коклюша, присыпание тальком попочки, мокрые пеленки - вот что станет
для тебя в скором времени неистощимым источником радостей и восторгов!
Я же буду следовать у тебя в фарватере и буду осторожно и бдительно
следить - не знаю как, но ведь всегда находишь пути - за тем, чтобы ничто не
сделало тусклой их жизнь. Чтобы Бруно не стал в своей семье (единственной
области, где он может преуспеть) тем незаметным служащим, каким он является
у себя в конторе. Чтобы в этой семье никогда не было… Помолчим лучше. Не
надо искушать судьбу, накликая несчастья, ведь мне оставалось бы тогда
только стиснуть зубы. Ты здесь, и я здесь - это главное. Мы оба на посту.
Знаешь ли ты, что порой бывает и такой счастливый период, возникает редкое
(потому что чаще всего они окончательно расходятся) согласие, между еще
бодрым шестидесятилетним отцом и уже вполне зрелым тридцатипятилетним сыном,

Apr

поскольку он не покривил душой.
А всем нам, к сожалению, приходится частенько кривить душой. Даже в
самом для нас священном. Заглянем хотя бы в мою душу. Разве не пользовался я
сам иногда недозволенными приемами, чтобы завоевать Бруно? Разве не принес я
в жертву ему одному своих старших детей и тебя, да и себя самого, подчиняясь
той “железной” логике, которая заставляет нас в случае необходимости разбить
чью-то судьбу, разрушить семью, - а сильных мира сего разрушить жизнь на
земле - во имя какой-то придуманной нами справедливости.
Я самый заурядный человек, Лора. Правда, это не так уж важно. Но я к
тому же человек ограниченный. И самое худшее - я только с виду мягок и
покладист. “Не очень-то вас согнешь”, - говорила Мамуля. А негибкие ветки
легко сломать. Я это хорошо понимаю. Я думаю, что тот, кто любит всех,
_по-настоящему_ не любит никого, и многочисленные привязанности, на мой
взгляд, такая же нелепость, как любвеобилие филантропов, которые готовы
расточать свою доброту на всех людей.
Я одинокий человек по натуре, Лора. И что еще хуже, я одинок, но не
приемлю одиночества. Желая спасти меня от него, меня заставили принять
брюзжащие радости запоздалого семейного очага. Это правда, что меня спасли
от одиночества, но правда и то, что теперь мне его недостает. В наши дни,
когда благодаря радио, телевидению, газетам человек ни на минуту не может
остаться наедине с самим собой, и в то же время у наших наделенных стадным
инстинктом современников одиночество становится модной темой, когда так
удобно жалобными сетованиями на одиночество прикрывать эгоизм, передо мной
встает совсем иная проблема. Кто любит только самого себя - а таких, как я
убеждаюсь, немало, - тот никого не видит вокруг, кроме собственной персоны,
и потому наш перенаселенный мир очень скоро начинает ему казаться столь
пустынным, что его охватывает боязнь пространства. Тому же, кто считает, что
у него есть все основания не любить самого себя, достаточно одного слова,
чтобы в своем уединении задохнуться от нахлынувших на него сомнений и
противоречий. Моя мать говорила: “Бывают пасынки судьбы, виною этому их
характер, они всегда чувствуют себя неудовлетворенными и замыкаются в себе”.
Может не повезти с женой. Может не повезти с сыном. Может не повезти с самим
собой. Мы с тобой две тени, и эти две тени теперь связали свою судьбу.

Может быть, я слишком мрачно смотрю на жизнь? Это еще один из моих
недостатков. Но давай взвесим наши шансы. Я вспоминаю ледяные заторы на
Луаре, когда в суровые долгие зимы уровень воды в ней понижается и вдоль
берегов над пустотой повисает широкая кромка голубоватого льда. Как-то раз,
когда я отправился охотиться на уток и шел с ружьем у этих причудливых

Apr

Заметила ли ты, что
до сих пор, если я и говорил о тебе - что случалось очень не часто, - то
только в третьем лице, я не мог преодолеть разделяющее нас расстояние. Мы
никогда не говорим всего до конца, мы говорим лишь то, что можем сказать.
Обнаженными мы предстаем лишь ночью, но и под ее покровом мы обнажаем тело,
а не душу.
И все-таки постараюсь быть предельно искренним. Малодушные недомолвки
не спасут семьи. И если мы хотим с тобой, Лора, прямо смотреть друг другу в
глаза, мы должны уяснить себе, что стоит между нами.
Тебе, вероятно, тяжелее всего сознавать, что ты для меня тихая
пристань. Мое примирение с серыми буднями. Подпорка под основную балку. Все
эти определения отводят тебе весьма благородную роль, но они превращают меня
в своего рода калеку, а калеки так ненавидят свои увечья, что порой
переносят неприязнь и на тех, кто за ними ухаживает.
Впрочем, твой самый большой недостаток в том, что у тебя нет
недостатков, и именно это гнетет и мучит меня, я все время чувствую себя
палачом, бросающим в огонь невинную жертву. Я не очень верю в порочность
человеческой природы и в ответственность человека за свои поступки. Я верю в
то, что все определяется характером человека, его врожденными свойствами,
средой, социальной несправедливостью - они делают человека тем, что он есть:
честным или бесчестным, корыстным или великодушным, слабым или сильным. Я
верю в то, что служит людям путеводной звездой, а еще чаще сбивает их с
пути. Вот почему я не столько восхищаюсь людьми, сколько снисхожу к их
слабостям, вот почему я так нетерпим к лицемерию, вот почему в любви я
предпочитаю давать, а не получать.
Должен ли я сказать еще и это? Мне поздно начинать жизнь сначала. Мне
поздно отдавать свое сердце - оно уже отдано. Я не хочу от тебя ребенка. Ты
никогда не будешь носить его в своем чреве, а значит, не станешь полноценной
женщиной. Супружеские отношения, если они не включают в себя радость
дарования новой жизни, которая облагораживает половой акт, превращаются в
простое отправление физиологической потребности. Я отнюдь не являюсь
сторонником перенаселения земли. Но в девяти случаях из десяти люди,
проповедующие стерильность, утверждая, что не следует наводнять напрасно
землю, сами напрасно живут на земле, и когда они говорят: “Нечего
производить на свет еще одного несчастного”, они всякий раз говорят о самих
себе.
Трое детей оправдывают твое существование, ведь ты заменила им мать,
тебе дано то, чем не могу похвастаться я, - у всех у них в жилах течет твоя
кровь. Но они оправдывают твое существование лишь наполовину, и потому я
колеблюсь, когда гляжу в окно на нашего сына, который не так уж и виноват,

Apr

пусть пронзительно сигналят на реке баржи, а на шоссе грохочут грузовики, я
все равно различу среди всех этих звуков слабый скрип нашей калитки; стоит
ей пропеть своим тоненьким голосом - моя рука уже тянется к занавеске. А
Лора, хоть она и не подверглась, подобно мне, изгнанию, хоть у нее только
изъяли пропуск, шепчет, приподнимая другой ее конец:
- Смотри-ка, это маляры.
В тот же вечер я спросил у Бруно, почему приходили маляры.
- Решили отремонтировать спальню, - ответил он.
Меня задело, что они не только не спросили моего согласия, но даже не
предупредили меня; чтобы забыть о своем королевстве, недостаточно отречься
от престола. Обычно из своего окна я вижу одни и те же картины. Вот выходит
Одилия с Кашу. Одилия с корзинкой. Бруно, задевая столбы, выезжает и
въезжает на своей малолитражке. Мадам Лебле. Угольщик. Одилия и Бруно. Глядя
на них, можно сразу понять, куда они собрались: они идут не спеша, он слегка
раскачивается на ходу, она крутит бедрами и держится за его мизинец - ясно,
они вышли погулять; а вот они идут уверенным деловым шагом, Бруно держит
корзинку, а Одилия, подчиняясь законам своего поколения, которое с
удивительной быстротой переходит от восторгов любви к повседневным заботам,
посматривает то на своего супруга, то на свой кошелек, - можно не
сомневаться, что они вместе отправились за покупками; и, наконец, они
торжественно выходят из дому (Поправь свой галстук. У тебя видна нижняя
юбка) и, направляясь к нам, пересекают улицу.
Ты видишь, Лора, я только наполовину с тобой. Позавчера Бруно шепнул
мне:
- Нас двое, вас двое, теперь жизнь пойдет как по маслу!
И жизнь идет. “Жениться на Лоре, - говорил я когда-то, - значило бы
окончательно принять эту тусклую жизнь”. Я не любил эту жизнь. А теперь я
принял ее. Но уж если говорить всю правду, речь сейчас идет всего :лишь о
существовании; и существование это напоминает скорее устойчивый, крепко
сбитый остов, чем живое горячее тело. Ошибаются те, кто говорит: “Она
наконец добилась своего, взяла его измором”. Ошибаются и те, кто думает, что
я с трудом принудил себя сделать этот шаг. И, пожалуй, меньше ошибаются те,
кто считает: “Мосье Астен - человек долга”.
Ты знаешь меня настолько, насколько мы вообще можем знать своих
близких; их отделяет от нас придуманный нами двойник, раскрашенный,
скалькированный с них транспарант, который преображает их так же, как лучи
заходящего солнца преображают лики святых на витражах. Ты видишь во мне
совсем другого человека - того непогрешимого Даниэля Астена, которым я
никогда не был и который нашел в твоих объятиях чистилище.
Здесь я попытался показать, каков я на самом деле.

Apr

ГЛАВА XXX

И вот десять дней назад наступила и наша с тобой очередь, Лора; все
произошло так незаметно, что половина соседей еще ни о чем не догадывается и
даже почтальон то и дело ошибается и опускает адресованные мне письма и
газеты в почтовый ящик моего бывшего дома, а, увидев тебя в саду, кричит:
- Вам ничего нет, мадемуазель.
Он-то, впрочем, знает. Но ему трудно сразу привыкнуть. Даже я сам,
возвращаясь из лицея с портфелем под мышкой, завернув за угол, нередко
забываю перейти улицу. Два или три раза я спохватывался только в саду,
услышав, как скрипит гравий под моими ногами, - ведь у тебя во дворе, Лора,
дорожки посыпаны песком, - и тут же поворачивал обратно. Однажды вечером я
даже вошел в гостиную и, усевшись в своем кресле, уже протянул было руку за
газетой, которая обычно лежала на медном подносе. Подняв глаза, я увидел
располневшую Одилию, которая, словно синица, напуганная приближением кошки,
с тревогой смотрела на меня. Она прощебетала:
- Бруно работает сегодня во второй смене, папа.
За спиной Одилии стояла мадам Лебле, которая заглянула сюда по пути, но
она заглянула к своей дочери, а потому чувствовала себя здесь как дома и
могла любезно предложить гостю:
- Стаканчик аперитива, мосье Астен?
Бруно еще не вернулся, и я тут же ушел, но если бы даже он был дома, я
все равно не стал бы задерживаться. После работы ему приходится заниматься
да и по хозяйству всегда найдутся дела: то приколотить что-нибудь, то
починить; к тому же для его молодой жены нет более уютного местечка, чем его
колени. Мы не имели права на будний день. Мы сохранили за собой священное
право на традиционные воскресные обеды в доме Мамули. У нас есть и
нововведение - воскресный ужин у молодых, явное свидетельство сыновней
любви. Кроме того, мы имеем право на короткие набеги: “Нет ли у вас, мама,
петрушки?”, “Не одолжите ли вы мне маленькую кастрюлю?” Мы можем
рассчитывать на подобные услуги и с их стороны. А также на короткое “Как
дела?”. Бруно, который по дороге домой иногда забегает к нам перекинуться
словечком, но при этом все время поглядывает на часы. Я сам пошел на этот
митоз, разделивший нашу семью на две смежные клетки. Но никак не могу к нему
привыкнуть.
В своем изгнании, в тридцати метрах от родного дома, я все время
держусь у окна. Но даже из глубины комнаты я различаю отдельные звуки,
которые я всегда уловлю среди множества других, они возвращают меня к моему
наблюдательному пункту. Пусть от громкого скрежета и стонов пилы на
лесопилке вздрагивает туман и с деревьев падают листья, пусть воет сирена
кондитерской фабрики, пусть несутся протяжные гудки с сортировочной станции,

Apr

А вечером Бруно совершил бестактность. Мы поужинали своей семьей.
Мишель и Луиза разошлись по своим комнатам, Лора ушла к себе. Я устраивал
временное ложе в гостиной, когда Бруно (они с Одилией впервые вместе убирали
посуду: вот что делает любовь, - Лора не могла заставить его прикоснуться к
грязной тарелке) открыл дверь. Я бы предпочел, чтобы он скромно поднялся
наверх. Но, к моему несчастью, вид у него был очень торжественный.
- Папа, ты был сегодня… - начал он, не находя, а может быть, и не
смея найти нужное слово.
Мосье Астен сразу же насторожился. “Нас, кажется, ждет трогательная
сцена, - подумал он. - Нет уж, увольте. Нам всегда удавалось избегать всех
этих тремоло и надрывных ноток в голосе, так, пожалуйста, не надо и сейчас!
Каким я был сегодня? Неподражаемым, должно быть? Да, неподражаемым. Я
выполнил свой долг. Какие страшные это для меня слова. Сначала - и это
длилось очень долго, ты этого даже не помнишь - я действительно только
выполнял свой долг. Теперь мне не приходится думать о долге, я делаю то, что
велит мне сердце, и если веления сердца не расходятся с требованиями морали,
совести, разума и даже отцовства - это счастливая случайность. Искать
какие-то слова - все равно что пускать мыльные пузыри, надо просто ответить:
- Я был твоим отцом, Бруно.
И почему-то в эту минуту я вдруг, неожиданно для себя подумал: если бы
он узнал, что я ему не отец, проникся бы он ко мне еще большим восхищением
(что было бы для меня ужасно) или же сразу отвернулся бы от меня с законным
негодованием приемыша против того, кто пытался присвоить чужие права? Хоть
эта чаша меня миновала!
- Иди, - сказал мосье Астен, проводив сына до лестницы.
Одилия, ожидавшая Бруно в передней, прыгая, как козочка, через две
ступеньки, начала подниматься по лестнице, и Бруно не одобрил ее
легкомыслия; перед моими глазами мелькнули две стройные ножки и
плиссированная оборка нейлоновой нижней юбки.
- Спокойной ночи, - сказал Бруно.
Я вернулся в гостиную. Машинально настроил телевизор, не включая звука,
и сел перед ним верхом на стуле, обхватив спинку руками. Передо мной. на
экране проходили кадры старого фильма, где герои только беззвучно шевелили
губами. _Иди!_ Теперь я договаривал все, что не сказал в этой короткой
фразе. Иди, скоро, а может быть, уже сейчас, ты будешь держать ее в своих
объятиях в той самой кровати, где родился я, где должен был родиться и ты и
где твоя бабушка, твоя мать, а теперь с моего благословения Одилия были
всего лишь одной женщиной: мадам Астен. Эта мысль, показавшаяся вдруг такой
естественной, растрогала меня и заставила взглянуть на тебя другими глазами.

Apr

его еще тянет домой, иначе бы мы его не увидели. Я отнюдь не думаю, что он
вообще не способен любить. Вероятно, он будет питать самые нежные чувства к
своей невесте, но его любовь обязательно должна льстить его самолюбию. Его
честолюбие не смущает меня. Я сам преисполняюсь честолюбивых планов, когда
думаю о нем. Если б он решил жениться на Одилии, я, пожалуй, воспротивился
бы этому: она ему не пара. Каждому из моих детей любовь должна стать
помощницей и жизненным стимулом в достижении намеченной цели. Тебя, Мишель,
надо любить таким, какой ты есть, со всей твоей гордыней, с твоими
тщеславными устремлениями, если мы хотим, чтобы и ты любил нас, пусть хотя
бы за это полное приятие тебя. И здесь, вероятно, причина, почему мы с тобой
не слишком горячо любим друг друга.
А когда я смотрел на Бруно, мне становилось и того горше. Я чувствовал
себя на своем стуле, как взошедшая на эшафот графиня дю Барри.
“Ну еще одну минуту, господин палач. Ну, пожалуйста, еще полчаса. Еще
один часок, если будет на то ваша милость”. Вот так, давая самому себе
отсрочки, я могу дотянуть хотя бы до вечера, когда они войдут - он и она - в
мою комнату, отныне принадлежащую им, этим молодоженам, которые не могут
совершить свадебного путешествия, так как в их распоряжении всего три
установленных законом дня. Я смотрел на Бруно. Но он не смотрел на меня. Он
был поглощен своей новой ролью. Он взял из рук Одилии чашечку с кофе и,
нежно проговорив: “Нет, нет, дорогая, только не кофе”, - выпил ее сам,
предварительно помешав ложечкой, которая заблестела в его руке, так же как и
одетое на палец обручальное кольцо. Я постарался снова приободрить себя: “Ну
что же, твой сын женится, когда-то женился и ты, теперь настала его очередь.
Это в порядке вещей. Немного раньше, немного позже… Нельзя решать что-либо
наполовину. Ты же сам согласился на это, и нечего теперь терзаться. Птиц
окольцовывают, перед тем как отпустить их на волю”. Все это так. Но Одилия
смотрит на меня настороженно. Я читаю в ее взгляде: “Оставь его! Теперь он
мой”. Конечно, твой; и я рад за него, ее ревность успокаивает мою. Пусть она
владеет им, пусть ее влияние окажется действеннее моего, пусть она заставит
его пойти гораздо дальше, чем сумел заставить я, - я все это принимаю. Но
когда в дом входит дочь, входит и мать, а за ней, словно тень, проникает и
другой отец. Через мать он влияет на свою дочь, а та - на своего мужа. Таким
образом, взращенный мною сад будет поливать папаша Лебле.
- За ваше здоровье! - кричит в это время глава конторы и чокается с
моим бокалом, стоящим на столе.
Мы уже перешли к шампанскому, и чувства мосье Лебле так взыграли, - да
здравствуют предзнаменования! - что бокал разбился.

Apr

его супруга, Лора, Мишель, Луиза и мосье Астен. Последний для приличия съел
лишь кусочек жареной утки, поковырял вилкой салат с орехами, кажется,
отведал еще чего-то; я не удержал в своей памяти все блюда, заказанные не
иначе как в расчете на аппетит Гаргантюа. Выпил я и того меньше: вино
вызывает у меня мигрень. А голова и без этого была тяжелая. Мосье Лебле
лоснящимися от жира губами советовал своей дочке воздерживаться от вина.
- Из-за… тебе понятно, деточка? (Теперь, когда на ее пальце блестело
обручальное кольцо, плод греха уже не казался греховным.)
Мари поддала жару. Бесстыдство, чтобы придать себе больше уверенности,
не упустит возможности осудить безрассудство. Она со смешком заметила:
- Ну еще бы, ваша деточка оказалась такой понятливой.
Я думал: “Одилия теперь вошла в нашу семью. Астены все-таки совсем
другие люди”. Но в душе я не очень верил в это.
- Не возражаете против кесарева сечения? - сострил Родольф, собираясь
разрезать воздушный пирог.
Все дружно расхохотались. Но смех тут же оборвался, потому что мосье
Астен, этот нелюдим, этот угрюмый человек, не смеется над своей невесткой.
Он чувствует себя таким одиноким за этим столом, где уже закурили первые
сигары; он весь поглощен своими думами. Он смотрит на сидящую рядом Мари,
которая так и не вышла замуж за Ролана, на свою дочь Луизу, которая тоже не
вышла замуж за мосье Варанжа. Он смотрит на Луизу, ставшую теперь Лоизой,
одетую с дорогостоящей простотой элегантных женщин, которым удается создать
свою “эстетическую индивидуальность”, столь воспеваемую женскими
еженедельниками. Мосье Астен думает: “К чему же она пришла? Както на днях в
разговоре со мной она, видимо, не случайно упомянула вскользь одного
довольно известного человека, чье имя значится на банках с конфитюром,
приготовленным из ягод высшего качества на чистом сахаре, которые можно
увидеть на полках любой бакалейной лавки. Может быть, я заблуждаюсь, но мне
кажется, что теперь, когда многие мечты улетучились и из апельсина выжато
порядочно сока, Луиза надеется спасти, остальное, сохранить хотя бы цедру,
вручив ее кондитеру. Ему сорок два года. Мы с ним почти ровесники. Он
разведен. Не лучше ли ей ничего не менять в своей жизни, остаться девушкой,
не связанной никакими обязательствами (при ее профессии это только
способствовало бы ее карьере), чем запродать себя в кабалу такому супругу?
Каждому свое, моя девочка. Я вспоминаю твою мать. И я не сделаю ничего,
чтобы пристроить тебя. У нас с твоей бабушкой разные взгляды на вещи”.
Я смотрел на Мишеля. На кого же он все-таки в нашем роду похож? Он
любит только женскую половину нашей семьи - Лору и Луизу. Только из-за них

Apr

ГЛАВА XXIX

Через десять дней они поженились. Лебле предлагали либо сыграть как ни
в чем не бывало шумную свадьбу, либо же, напротив, очень скромно отметить
это событие где-нибудь вдали от дома, на лоне природы, хотя бы в Эмеронсе.
Их очень привлекала мысль - и это тоже было рассчитано на зрителя, - чтобы в
тот же самый день поженились и мы с Лорой. Мне удалось убедить их, что
свадьбу наших детей нам следует отпраздновать, употребляя общепринятую
формулу (кстати, она так облегчала составление писем, извещающих о браке) “в
тесном семейном кругу, ввиду траура”, что Эмеронс меньше всего подходит для
такого случая, а двойная свадьба, не говоря уж о пошлости подобной затеи,
отодвинула бы церемонию еще на две недели, это в положении Одилии было бы
весьма нежелательно. Мы выбрали субботу, самый удобный день, когда
происходит больше всего свадеб и когда помощник мэра зачитывает статьи
законов с быстротой, которая может сравниться разве что с поспешностью
раздаваемых священником благословений.
Сама церемония, если можно так назвать выполнение ряда формальностей,
не вызывала у меня больших эмоций. Мне показалось смешным, что в последний
момент мадам Лебле решила набросить на свою дочь, уже одетую в кремовый,
почти белый костюм, крошечную вуалетку, и я одобрил Бруно, когда он скомкал
ее и засунул к себе в карман. Предоставляя своему младшему сыну юридическую
дееспособность, я дважды поставил свою подпись - сначала в мэрии, потом в
удивительно напоминавшей сарай церкви святой Батильды, куда я входил во
второй раз в жизни. Я стоически вынес поздравления друзей и соседей (мы
все-таки были вынуждены их пригласить), все те пустые стандартные
поздравления и пожелания, непременно выпадающие на долю родителей
молодоженов и самих молодоженов, из которых двадцать пять процентов
впоследствии разводятся, двадцать пять процентов изменяют друг другу,
двадцать пять процентов мужественно терпят друг друга; если из последних
двадцати пяти процентов вычесть вдов и вдовцов, бездетные или чрезвычайно
плодовитые пары, несчастных родителей, чьих детей отняла жизнь или смерть,
останутся редкие счастливцы. Моя мать говорила: “Настоящие свадьбы - это
золотые свадьбы. Ведь недаром в начале пути вам вручают именно золотое
кольцо как залог нетленного и вечного. Но золото - такой редкий металл…”
Тайная вечеря по случаю расставания с сыном, за которой последует
неминуемая отставка отца - ужин в ресторанчике на берегу Марны, - оказалась
для меня невыносимо тяжелой. За столом собралось пятнадцать человек:
молодожены, мосье и мадам Лебле, две их младшие дочери, другой Лебле -
крестный новобрачной, его супруга и их дочь Мари, Родольф - крестный Бруно,

Apr

судьбу.
- Я могу, конечно, попросить комнату в лицее. Ничто не принуждает вас
приютить меня, если вам этого не хочется.
Лора смеется.
- Будем откровенны, Даниэль.
Она оглядывается, ищет, чем бы занять свои руки. Хватает подвернувшийся
ей кусок замши и теребит его.
- Пять лет назад вы не женились из-за Бруно. Вы любили Мари. Меня же вы
не любите… Вы просто питаете ко мне добрые чувства. Но я и не требую от
вас большего.
Теперь она старательно вытирает китайскую вазочку, на которой и так нет
ни пылинки. И добавляет:
- Я все равно остаюсь в выигрыше, Даниэль. И потом, уронив на пол свою
пыльную тряпку:
- Прошу вас, не осуждайте меня. Я понимаю, что мне не следовало
соглашаться так быстро. Но к чему разыгрывать комедию, раздумывать! Я не
умею бороться за свое счастье. Но я не хочу и отказываться от него.
- Лора… - шепчет мосье Астен.
- Не говорите больше ничего, - просит Лора. - Только изредка повторяйте
вот так мое имя, и этого будет достаточно.
Вот и все. Все кончено. После Лии Иаков женился на ее сестре Рахили,
но, чтобы получить ее в жены, он должен был четырнадцать лет отработать на
ее отца. У нас роли переменились.
- Кстати, - говорит мосье Астен, - Мишель и Луиза приехали.
- Мне на всех не хватит обеда, - восклицает Лора, - надо будет сбегать
к мяснику.

Она убегает, а я перехожу улицу. Бруно разворачивает машину, чтобы
поставить ее в гараж (он ездил на вокзал на “аренде”, а не на своей
малолитражке). Мишель и Луиза уже вышли из машины, они стоят рядом, и мой
лейтенант затянутой в перчатку рукой вынимает запутавшийся в волосах сестры
маленький желтый листок, сорванный осенним ветром. Он замечает меня, целует
и спрашивает вполголоса:
- Значит, они обоснуются здесь? Ты сдашь Бруно дом в аренду?
- Ну а куда же им деться? - говорит Луиза.
- Арендный договор лишает дом всякой ценности. У папы ничего не
остается. Мне после окончания военной службы нечем будет заплатить за
“туфлю”.
“Туфля” на жаргоне студентов Политехнической школы - это та сумма,
которую они должны после окончания школы возвратить государству, если хотят
освободиться от взятого при поступлении обязательства отслужить десять лет в
армии. Для студентов его выпуска эта сумма выражается в двух миллионах. Не
стоит возражать, мое великодушие тоже не лишено эгоизма. Ответим спокойно:
- Частные предприятия нередко авансируют своим инженерам эту сумму. В
крайнем случае я могу занять.
- А что будешь делать ты? Что станет с Лорой? - снова спрашивает
Мишель.
Бруно запирает гараж. Подходит к нам. Он прислушивается к моим словам.
- Мы с Лорой, право.

Apr

прыгает на комод в стиле Людовика XV и, изогнув спину, шипит. Лора спешит на
выручку. Она в брюках и кофточке: этот костюм теперь уже кажется ей удобным,
но она не отваживается появляться в нем у нас. В этой не стесняющей ее
одежде она… я даже затрудняюсь найти подходящее слово… она, право,
соблазнительна. Жизель была моей ровесницей. Мари тоже. Лора на десять лет
моложе меня. Это ее преимущество. Что ж, в общем это будет не так уж плохо.
- Я оставлю его детям, - говорит мосье Астен и, схватив собаку,
выбрасывает ее на улицу и закрывает дверь.
Для начала неплохо. Лора, заинтригованная, смотрит на гостя, а тот в
свою очередь с волнением смотрит на нее. Она на десять лет моложе меня, и
все-таки ей уже тридцать пять: исчезло то препятствие, каким была для меня
ее молодость; фигура у нее чуть-чуть расплылась, она держится теперь
увереннее, появились первые морщинки, эти морщинки не очень старят, но
лишают свежести недолговечную красоту фарфоровых лиц, зато улыбка становится
более открытой и мягкой, как у женщин, возле которых немолодые мужчины
вспоминают, что и они были детьми. Ну что ж, одним доводом больше, ведь тот,
кто уже что-то решил для себя, находит тысячи доводов, которые, нарастая
друг на друга, образуют снежный ком. Но этот последний заставляет меня
решиться. Я готов очертя голову броситься в воду.
- Лорочка, я хочу задать вам вопрос, который вы, вероятно, сочтете
довольно странным.
Лора широко открывает свои светло-голубые глаза. Ну что ж, смелей!
Возьмем краски поярче, чтоб расписать эту ширму, за которой скрываются мои
далеко не горячие чувства.
- Нет больше в живых вашей матери, за которой вы так самоотверженно
ухаживали до последней минуты, а теперь вот и дети разлетаются в разные
стороны. Мы оба с вами теперь одиноки.
- К вам это не относится.
- Ну нет, вы сами знаете, что свекру не ужиться с молодой четой. Не
стоит искушать судьбу и надоедать им своей нежной любовью.
Лора показывает пальцем на потолок, откуда больше не свисают веревочки
мадам Омбур.
- Вы хотели бы поселиться наверху? - спрашивает она.
- Почему наверху? Нам и внизу будет неплохо.
Она лишь слегка вздрагивает.
- Вы хотите жениться на мне? - спрашивает она. - Вы теперь хотите
жениться на мне?
Неужели терпение ее уже истощилось? Как часто тот, кто слишком долго
живет одной мечтой, в ту минуту, когда мечта становится явью, испытывает
разочарование. Но непреоборимое смирение берет верх.
- Вы хотите спасти бедную Лору…
Как неумолимо жестока жизнь, которая отдает ее судьбу в мои руки.
Постараюсь по крайней мере сделать вид, что это она должна решить мою

Apr

ГЛАВА XXVIII

Я слышу “да-да” Бруно, который снова разговаривает по телефону. Просто
диву даешься, какой поток советов и наставлений обрушили на него брат,
сестра, товарищи, хотя большинство из них сами нетерпимы к критике.
Ожесточение, с каким люди набрасываются на тех, кого они считают
несчастными, напоминает мне ненависть, с какой крестьяне уничтожают
маленьких безобидных ужей, называя их в оправдание себе ядовитыми.
- Представь себе, нет, - кричит Бруно, - я в восторге.
Я знаю, что приводит в восторг Бруно: скоро он будет отцом. Я знаю
также, почему он счастлив: он не слишком высокого мнения о себе. Как можно
быть уверенным в женщине, если она не видит в тебе залог своей безопасности?
Лучше всего, чтобы она родила от тебя ребенка. Жена при муже, словно
рыба-прилипала; она крепче с ним связана, если он одаряет ее ребенком - в
свою очередь прилипалой при матери.
- Цинизм? В чем ты увидел цинизм?
Можно не сомневаться, он разговаривает с Мишелем. Как говорила моя
мать: “Излюбленный прием лицемеров - называть искренность цинизмом, так же
как глупцы называют правду парадоксом”. Бруно сухо прощается и вешает
трубку. Он снова входит в гостиную. И бросает мне:
- Мишель убежден, что я сделал Одилии ребенка, чтобы заставить тебя
согласиться на наш брак. И ему, видите ли, жаль меня! А тебя он не жалеет за
то, что ты его сделал? - Он тут же успокаивается, понимая, что в его
положении лучше помолчать, и лишь буркает: - Он звонил из кафе у вокзала.
Приехал вместе с Луизой. Я съезжу за ними.
Все ясно. Их интересует, какие я принял решения. Бруно старается ни во
что не вмешиваться; он не задает никаких вопросов, во всем полагаясь на
меня. Я сказал ему, что устрою их у нас дома, но и словом не обмолвился о
себе. Мишель правильно сделал, что приехал: возможно, мне надо будет ему
кое-что сообщить.

Двух дней на размышление, оказалось вполне достаточно. Сегодня
воскресенье, Лора у себя, ну что ж, перейдем улицу: я проситель, пусть она
это поймет, я должен подчеркнуть это, мне следует разговаривать с ней в ее
доме, а не у нас, чтобы она не чувствовала своей зависимости.
Мне не пришлось даже звонить. Целая куча коробок из-под шляп, из-под
обуви, всякого тряпья, никому не нужных реликвий ожидает прихода мусорщика у
открытых дверей.
Лора наконец решилась очистить шкафы и комоды, распродать старьевщикам
и антикварам весь скарб, который в течение полувека хранила у себя мадам
Омбур. И заставленная комната теперь, когда из нее вынесли большую часть
мебели, выглядит совершенно иначе.
- Осторожно, не забудьте про кошку! - кричит Лора.
Кашу, который незаметно прокрался за мной, бросается на врага, а тот

Apr

меня, это не причинило бы боли. Рассмотрим два варианта этого решения: а) мы
живем отдельно, Лора сдает мне второй этаж; б) мы живем вместе. В первом
случае мы возвращаемся ко второму решению, только в несколько измененном
виде, осложненном сплетнями. Во втором - дело ограничится фиктивным браком,
в который вообще никто не поверит.
Решения нет.
Я не ошибся, решения действительно нет. Нет ни одного приемлемого
варианта. Но подождите, кто это хихикает там? Ах, это вы, Мамуля, вы снова
твердите: “Если бы вы женились на Лоре…” Конечно, фиктивный брак, пусть и
зарегистрированный, остается фиктивным. А впрочем, фиктивный ли, фактический
ли - результат один. Вот почему я в ту минуту не обратил на это внимания.
Мне было сказано: вы могли бы перебраться в дом напротив к _мадам_ Лоре.
Разумное указание. Женщина без средств, но с домом; мужчина со средствами,
но без дома! Изворотливый Лебле сразу нашел необходимое решение.
Смейтесь же, мосье Астен. Подумать только: единственный раз в жизни
волку захотелось капусты, а ему подсовывают козу. Смейтесь же, смейтесь.
Столько лет противиться браку с Лорой и в конце концов жениться на ней!
Когда я скончаюсь и мой хладный труп опустят в могилу, по обе стороны от
меня - от их общего супруга будут покоиться мои жены, сестры-свояченицы, а
Мамуля, посмеиваясь, будет подталкивать меня локтем в бок.

Домой возвращается Лора, из ее сумки торчит ботва морковки. В крайнем
случае утешим себя мыслью: “Пеликан несет мне пропитание. Пока он здесь, мне
не угрожает опасность остаться с пустым зобом. Но нам, видимо, будет очень
недоставать голодных птенцов”. На хорошо смазанных петлях бесшумно
открывается дверь. В комнату входит Лора, она кажется еще более тоненькой и
опрятной в этом платье, которое после смерти матери она выкрасила в черный
цвет. Ее гладкий лоб прорезывает морщина. Лора протягивает мне маленький
конверт для визитных карточек.
- Бруно утром оставил это для вас.
В конверте сложенная вчетверо и нацарапанная шариковой ручкой записка.
Читайте, мосье Астен, если только это будет под силу вашим глазам:
“Ты знаешь, папа, я не умею много говорить, а уж тем более водить
смычком по чувствительным струнам. И потому я решил лучше написать тебе и
сказать откровенно, что я не могу раскаиваться в том, что произошло между
мной и Одилией. Ты согласен со мной? Ведь если бы я раскаивался в этом, хотя
бы даже для вида, это уже было бы плохим предзнаменованием. Я хотел тебе еще
сказать, что понимаю, как некрасиво я выглядел вчера, но уж так все
получилось, зато ты, папа, вел себя так благородно, что это невозможно
забыть”.
- Он и мне оставил такую же, - говорит Лора.

Apr

от голода Лора. Данное решение никого не устраивает.
Второе решение. Молодые живут во втором этаже дома Омбуров. Если даже
они будут платить за квартиру, Лоре этих средств будет недостаточно. Мосье
Астен остается у себя полузаброшенным, так как Лора, которая со спокойной
совестью воспитывала своих племянников, теперь уже не сможет - как и в
предыдущем случае - прислуживать своему зятю и жить на его средства, не
вызывая кривотолков. Из тех же соображений он бы сам не решился ежедневно
ходить обедать к мадемуазель Омбур. Кроме того, в глазах всех окружающих он
прослыл бы эгоистом, который не захотел ничем поступиться ради своего сына и
позволил своей и без того очень небогатой родственнице пожертвовать
последними крохами. Я бы, конечно, мог питаться в семье своего сына, но
тогда, спрашивается, чего ради сыну переезжать напротив?
Третье решение. Бруно и Одилия переезжают в дом Лоры. Лора отдает им
последнее, чем она владеет, и переезжает ко мне. Комментарии излишни.
Четвертое решение. Молодожены устраиваются в моем доме, мы живем
вместе. Что скрывать, это решение соблазняет меня больше всех остальных. У
него есть чудесное преимущество: будущее наших детей, о котором говорил отец
Одилии, стало бы и моим будущим, возместило бы все мои жертвы. Но
устраненной из нашей жизни Лоре остается только одно - умереть от истощения.
Молодая хозяйка обойдется без ее помощи, если даже она и поладит с Лорой. С
другой стороны, мой дом трудно разделить, и мы будем вынуждены жить вместе.
Очень трудно разделить спальни, в доме их только три: спальня мальчиков,
спальня Луизы и моя. Для того чтобы устроить молодых, кому-то надо уступить
свою комнату. Может быть, разместить их в гостиной? Решение малоприемлемое.
В крайнем случае я мог бы принести себя в жертву и переселиться в комнату
мальчиков, мы спали бы там с Мишелем в те редкие дни, когда он бывает дома.
Но мне только что сказали в лицо: мое присутствие здесь будет нежелательным.
В семейной жизни ни молодожены, ни старики не любят лишних свидетелей.
Никого особенно не прельщает посторонний глаз. У них свои вкусы, свои
развлечения, свои друзья, свой распорядок дня, они по-своему хотят устроить
свою жизнь, и мое присутствие будет связывать их, если только они вообще не
перестанут со мной считаться. И в том и в другом случае счастье наше будет
ложным, а я испорчу им рай.
Пятое решение. Молодая чета остается в моем доме одна. Места ей будет
достаточно. За Мишелем и Луизой можно сохранить их комнаты. Я буду жить, как
того страстно желает мосье Лебле, в доме напротив. Не будем считаться с тем,
что мне придется пожертвовать своими привычками, дорогими воспоминаниями,
собственным домом; я этого еще не сделал, конечно, но знаю, никому, кроме

Newer Posts »