Jun

молчание, тут же вполне определенно высказалась против них. Временами ему
казалось, что он - перебежчик, переметнувшийся в лагерь Марии; потом он
начинал уверять себя, что перебежчиком станет когда-нибудь она - сбросит это
свое серое платье, а вместе с ним и свои убеждения. “Кто меня любит, пусть
следует за мной!” Это провозглашает всякая истина, и та, что будет высказана
позже других, возьмет над девушкой верх.
Мануэль поворачивается на левый бок, потому что стоит ему полежать
несколько минут на правом, как дает о себе знать болевая точка - видимо,
разыгрался колит, - на что он вот уже которую неделю не обращает внимания.
Почему он не порвал с Марией? На этот вопрос трудно ответить, но самое
поразительное, конечно, то, что как раз в бидонвилле Сан-Хуана, где Мария,
так сказать, на его территории нанесла ему удар, она победила. В тот день на
ней было это же серое платье с темно-красной отделкой. Мануэль шел с
митинга, который он проводил под открытым небом, шел в окружении одетых в
отрепья детишек; они с трудом пробирались по усеянной отбросами, грязной
дороге, и вдруг на пороге одной из хибар, собранных из латаного-перелатаного
толя, фанеры и картона, с куском прозрачного пластика вместо окна и дверью,
сооруженной из рекламного плаката, прославляющего вверх ногами достоинства
“Мацусита электрик индастриал”, появилась она.
- Мария! - завопили дети, тут же окружив ее двойным кольцом лохмотьев и
улыбок.
- Мария! Что вы здесь делаете? - глухо произнес Мануэль не без чувства
уважения и одновременно злости.
Нетрудно было догадаться, что делала Мария в той хибаре, откуда она
вышла, перекинув через руку сложенный передник, со значком “Марта”,
приколотым к груди, и что вообще она делала тут, в бидонвилле, где,
казалось, все детишки знали ее; это сразу же объясняло, почему без всяких
причин, даже не ссылаясь на семейные обстоятельства, она вот уже два месяца
отказывалась проводить с ним вечера и в будни и в воскресенья, которые он,
несмотря ни на что, умудрялся высвобождать для нее. На ее лице промелькнула
досада, но это все равно ничего не меняло. Втайне от всех она оказывала
помощь ближнему под флагом благотворительного общества, которое - увы! -
вовсе не стремилось способствовать осознанию этим ближним своих прав. Но
Мария была не из тех, кто стоит и молчит.
- Простите, что я не пошла вас послушать, - сказала она. - Мы с вами
работаем с одним контингентом, разница лишь в том, что мне приходится ходить
из дома в дом. У меня тут шестеро детишек, и мать ждет седьмого… Вы,
наверное, едете в город?
Она взяла Мануэля под руку, и, только когда они отошли подальше и
остались одни, он осмелился на ответное нападение:

Jun

“Она глядит на вас!” - сказала Мария как-то вечером.
Сюсюканье? На первый взгляд, да. Поначалу это его раздражало. Потом он
изменил свое мнение. Теперь ему даже необходимо слышать от нее подобные
вещи. Теперь он мог бы ответить “да” на вопрос, который задала ему Мария при
выходе из больницы:
“Вы способны забыть о сенаторе? Для меня это важно”.
В тот день на ней было серое платье с темно-красным поясом, воротником
и манжетами. Опираясь на две палки, она толчками двигала перед собой
толстую, закованную в гипс ногу, испещренную синими, черными, зелеными или
красными надписями, - это ее друзья поставили на гипсе свои имена.
“Да, я рыжая, - объявила она, заметив, что Мануэль смотрит на ее
волосы, - потому что мама у меня была ирландка! Этим объясняется и все
остальное…”
Ни отец, ни мачеха не приехали взять ее из больницы, и этим тоже
кое-что объяснялось. Зато Мануэль был рядом, сознательно пропуская ради нее
заседания сената и уже понимая, что на сей раз речь идет не о легкой
интрижке; да и Мария тоже прекрасно это понимала - недаром пятью минутами
позже, сидя в той самой машине, колесо которой проехало по ее ноге и которая
сейчас везла ее домой, она звонким голосом, появляющимся у нее всегда в
минуты волнения, признается:
“Вы должны отдавать себе отчет в том, что с нами происходит, Мануэль:
ведь у нас нет ничего общего, кроме желания быть вместе”.
Ничего общего? Это еще неизвестно. Обездоленная юность, жажда реванша,
тяга к партнеру, уважение к его способностям в сочетании с некоторым
презрением к его интересам - такое сродство не сбросишь со счетов. Схожесть
характера, схожесть устройства - так стыкуются и люди, и вагоны, независимо
от того, что они в себе содержат; важно лишь, каким силам подчиняется их
страсть, их движение.
Да, _движение_ - именно ему они оба пытались поначалу сопротивляться.
Прямота Марии почти граничила с дерзостью. Имея возможность более свободно
распоряжаться своим временем, она не баловала Мануэля частыми свиданиями. Но
и не отталкивала его совсем. Когда же они встречались, неизменно была с ним
весела, улыбчива, но безжалостна.
“Послушайте, Мануэль, вы же социалист и атеист. А я верю в бога, и,
имейте в виду, не просто для приличия: без святой воды я как рыба,
выброшенная на сушу”.

* * *

Мануэль снова вытягивается на матрасе. Полюбить женщину, чьи взгляды
ему так чужды, - вот уж никогда бы не поверил, что способен на это. Тем
более сейчас! Когда сподвижники Мануэля впервые, еще в рамках законности,
подверглись нападению, церковь, церковь Марии, хранившая до той поры

Jun

Но
для тех, кто посвятил себя борьбе за другую, лучшую жизнь для всех, давать
ее новому существу - дело не первостепенной важности. Эти люди совсем не
торопятся повторять себя в детях, чтобы обречь их на существование в мире,
который сами осуждают. Не зная, что значит быть сыном, Мануэль привык скорее
быть братом, окруженным теплом друзей, и, хотя при этом он ощущал свою
обделенность, свое одиночество, тем не менее не решался ответить себе на
вопрос, слабее или сильнее становится человек, обзаведясь семьей. Правда,
семья - единственная клеточка, где кровь каждого течет в жилах других! Чтоб
Мария родила ему… А почему бы и нет! Там видно будет. Отчего же не двоих?
По одному на каждую юную грудь, вздымающуюся под корсажем Марии.
- Девочка или мальчик - это безразлично! - тем временем говорила она. -
Но лучше иметь не квартиру, а дом, где бы они жили…
- Прошу вас, Мария! - взмолился будущий отец.
- О чем вы, Мануэль?
- Не будем забывать о первом этапе.
Оба улыбнулись: дети сами собой не являются на свет. Мария выдержала
взгляд заблестевших глаз Мануэля. И прошептала:
- Уже поздно, Мануэль. Я пойду спать.

* * *

Она спит внизу, в комнате для гостей, превращенной в комнату для
служанки: нужно, чтобы все выглядело правдоподобно, да и потом, здесь она
чувствует себя менее скованно, чем там, в убежище.
Она спит в одиночестве, в то время как наверху Мануэль не может
сомкнуть глаз, и крутится, и вертится, точно она, как и раньше, лежит рядом
с ним на надувном матрасе, до которого можно дотянуться рукой, -
соблазнительная и недоступная. Конечно же, не следовало ему при ней нажимать
на кнопку автоматической лестницы. Следовало пойти за нею…
Следовало бы. Но он не посмел. Он прекрасно понимает, откуда у него эта
скованность: чего ждать от сироты, прожившего сначала в четырех стенах прию-
та, потом в армии, потом в педагогическом институте, потом в окружении
учеников, товарищей, коллег; чего ждать от тридцатисемилетнего мужчины, все
отношения которого со слабым полом ограничиваются жалкими воспоминаниями о
минутах, проведенных в гостиничных номерах. А понятие “девушка” для него и
вовсе незнакомо. Даже самый просвещенный человек может быть профаном в таких
делах.
Мануэль встает и прижимается бровью к наблюдательному глазку. Ночь
своей сероватой чернотой, усеянной мелкими светлыми пятнышками, походит на
старую копировальную бумагу. Сверкают лишь самые крупные звезды, на юге
огнем полыхает Канопус. Под ним - едва заметная красноватая точка, у которой
наверняка нет названия на карте неба и которую Мария нарекла в честь своей
покойной матери - Эннис.

Jun

сбросив с себя покров - так когда-то в пасхальную ночь викарии стягивали
покрывало с выплывавших из церкви статуй святых. Словно оправившись после
тяжелой болезни, оживленная, юная, с сияющими глазами, она что-то лопотала,
загадывала ему загадки, шарады, придумывала всевозможные игры.
- Прорицательница предсказала Цицерону, что он умрет в сорок третьем
году до рождества Христова? Могло быть такое, Мануэль?
- Ей-богу, по-моему, дата верная… - попался он на крючок.
- Дата-то верная, - сказала Мария. - Но вы полагаете, что
прорицательница за сорок три года до рождества Христова могла вести отсчет
от эпохи христианства?
И так далее и тому подобное… Она задавала Мануэлю десятки подобных
вопросов, пока готовила обещанные галеты, засовывала их в духовку, потом
подавала с пылу с жару на стол, и, надо признать, они оказались вполне
съедобными. Взметывая юбкой, Мария порхала по комнате. Она появлялась то
перед Мануэлем, то позади него, закрывала ему руками глаза, спрашивала:
- Кто это?
И Мануэль, обернувшись, обнаруживал на спинке стула большую марионетку
Вика, которая смотрела на него черными блестящими глазами, сделанными из
пуговиц от ботиков. Разумеется, очень скоро Мария оказалась у него на
коленях, и его руки обвились вокруг нее, словно удав вокруг газели. Она
высвободилась, слегка задыхаясь после пахнущего анчоусами поцелуя, и, глядя
в потемневшее лицо Мануэля, сказала:
- Полноте, Мануэль! Когда закон становится законом джунглей, быть
объявленным вне закона - больщая честь.
Потом посерьезнела и принялась обсуждать, куда им лучше уехать;
желательно, конечно, чтобы это была страна испанского языка - тогда они оба
могли бы работать; она - секретаршей, он - учителем, как когдато.
- Мексика! - мечтательно протянул Мануэль. - У меня есть друг в
Акапункте, что у подножия Найаритских гор. Я был там однажды, когда в
Мексике проходил педагогический конгресс.
Мария повторила “Акапункта”, как прошептала бы “Сезам”. Казалось, она
уже не сомневалась в будущем, ее волновали чисто бытовые проблемы. Она
пыталась понять, чувствует ли Мануэль себя способным жить как частное лицо,
бросить дело, за которое он так долго боролся.
- Естественно, Мануэль, вы будете делать то, что захотите…
Уже наступил вечер, а Мария все говорила и говорила. Лишь часам к
десяти она чуть сникла, вернее, стала предоставлять тишине заканчивать за
нее фразы.
- Вы хотите двоих детей? - вдруг спросила она, потирая от усталости
глаза.
Детей? Но Мануэль никогда об этом не думал. Он не отрицал того, что
каждый обязан отдать жизни долг, расплачиваясь за свое появление на свет.

Jun

XIII

Мария осознала положение первой.
- Ну и дела! - воскликнула она рано утром. - Мы никогда еще не были так
уязвимы…
И это была правда. Даже если обыск не повторится, все равно теперь к
этому дому привлечено самое пристальное, самое недоброе внимание. И Марии,
если полиция займется ею, трудно будет объяснить, куда и зачем она на
какое-то время исчезала. А еще был телефон - казалось, он неотступно шпионил
за нею: шесть раз уже раздавались звонки, истерзавшие ей нервы до предела;
она отвечала бесцветным, дежурным тоном, что нет, это не мадам Легарно:
мадам уехала на несколько дней за город, и это не Фиделия: она больна, а это
Мария, которая заменяет Фиделию и, как человек новый, ничего больше не может
сказать.
Мария не лжет. Куда девались Легарно? Сколько времени их не будет?
Полнейшая тайна. Да и вообще, могут ли они вернуться? А если не вернутся,
чего стоит это убежище? Тут уж никакой тайны нет. Приключению придет конец.
Правда, Мануэль и Мария уже смирились с худшим. Ведь спасение от зла - в его
переизбытке, а тогда, если ты жив, это уже чудо. Но что с Мануэлем? Он даже
повеселел и, надо сказать, изрядно фальшивя, что-то напевает себе под нос,
пересматривая свои записки. А что с Марией? Она даже хихикнула, когда на
экране телевизора, в который уже раз, появились лица, знакомые миллионам
молчащих друзей, но также и тысячам потенциальных предателей, и комментатор
зачитал список в двадцать человек, лишенных гражданства, и одиннадцать,
объявленных вне закона. Когда же комментатор добавил, что вознаграждение
утроено, Мария не слишком удачно сострила:
- Маловато! Вот если б вы подняли цену до миллиарда…
Чуть позже она затянула на следующее деление ремень Мануэля, объяснив
ему, что Сельма ходит за покупками в субботу утром, а поскольку, как
известно, на этот раз она за ними не ходила, на никелированных полках
холодильника больше ничего не осталось. Потом, разрумянившись от радости,
она пустилась в пляс у буфета: оказывается, все не так уж плохо - есть еще
молоко в порошке, сахар и мука, и они могут поесть галет с оливками и
анчоусами, поскольку на полочке под баром стоит всякая всячина, какую подают
к аперитивам.
Странный день. Видимо, в сознании Марии, а возможно, и Мануэля что-то
произошло - с того часа, как три чудовища, издевавшиеся над своей жертвой,
напомнили им, сидевшим наверху, что счастье надо хватать, пока оно рядом.
Правда, Марию время от времени все же захлестывали угрызения совести.
- Мы вот тут шутим, а в эту минуту бедняжка Фиделия…
И она опускала ресницы, тихонько вздрагивала. Но, в сущности, это была
другая, настоящая Мария, которая вдруг раскрылась перед Мануэлем, точно

Jun

А вот
Альковар, того и гляди, останется у нас на шее вместе с десятком бывших
руководителей, для которых мне не удается пока добыть пропуск. Разве что мы
сумеем их обменять. Хунта поняла, что, отпуская своих заклятых врагов, она в
любую минуту может оказаться перед фактом создания законного правительства в
изгнании. Теперь она будет отчаянно торговаться за каждую голову.
- Погодите! - сказала Сельма. - Дайте передохнуть.
- Прекрасно тебя понимаю, - отозвался господин Мерсье. - В твоем
состоянии героизм противопоказан.
Он пощелкал зажигалкой. От сигареты поднялась голубая струйка дыма, и,
почти не разжимая губ, Мерсье добавил:
- Что касается сенатора, то новый министр внутренних дел, его личный
враг, только что лишил Альковара гражданства. Кроме того, он прибегнул к
процедуре, столь дорогой сердцу наших конституционалистов: объявил сенатора
вне закона, в силу чего теперь любой человек, желающий получить награду,
может доставить себе удовольствие и прикончить его. Чтобы спасти сенатора, я
лично вижу один лишь выход: обратиться к американцам.
- Что? - изумился Оливье.
- А вы прикиньте все сами, Легарно! Они столь явно замешаны в событиях,
что им необходимо как-то себя обелить. Хунта ни в чем не может им отказать,
а они, я почти убежден, уцепятся за такую возможность.
- Но вы опасаетесь, - вкрадчиво заметил Оливье, - что заинтересованное
лицо откажется от помощи тех, кто оставил его в дураках, и собираетесь
просить нас его уломать.
- От вас ничего нельзя скрыть…
Зазвонил телефон. Господин Мерсье снял трубку.
- Да, - сказал он, - Легарно у меня, даю его вам… Оливье, вас ищет
телефонистка, кажется, что-то срочное.
И, выпуская дым через нос, господин Мерсье стал с любопытством
наблюдать за своим советником, который, прижав к уху трубку, вдруг застыл,
как соляной столп.

* * *

И было от чего. На другом конце провода - какая чудовищная
неосторожность! - прозвучал знакомый голос:
- Алло, мосье Легарно? Это Мария - та девушка, которую вы наняли для
помощи по хозяйству. Простите, но я считала необходимым предупредить вас о
том, что произошло с вашей служанкой Фиделией.
- Секундочку! Мне звонят по другому телефону, - прервал ее Оливье,
начиная понимать, в чем дело. - Возьмите отводную трубку, - прошептал он,
прикрыв рукой мембрану. - Скорее! Это Мария, она пошла на уловку, чтобы
обмануть службу подслушивания. - И, сняв руку с мембраны, спросил:- Так что
вы говорили, мадемуазель?
Склонив голову и выпятив нижнюю губу, господин Мерсье одобрил Сельму,
которая, быстро нажав на кнопку, включила магнитофон.

Jun

XII

Господин Мерсье, прикрыв правый глаз и оставив открытым всевидящий
левый, ругался сквозь зубы, смахивая с бювара табак, вывалившийся из плохо
свернутой цигарки. Сельма сидела напротив него. Оливье стоял у окна с листом
меловой бумаги в руке, загораживая широкими плечами пейзаж.
— “Каковы бы ни были чувства, испытываемые нами в отношении некоторых
излишне суровых мер, - громко и отчетливо читал Оливье затейливые фиоритуры
памятной записки, - мы вынуждены напомнить о необходимости придерживаться
нейтралитета, равно как и о том, что, помимо соображений общегуманного
характера, выражение мнений “за” или “против” нового режима в данной
ситуации недопустимо…” “За”! Ты знаешь кого-нибудь “за”, Сельма?
- Обычная формула! - вставил патрон, приоткрывая правый глаз.
- “Некоторые излишне суровые меры”! - не унимался Оливье. - Мы
присутствуем при кровавой резне, при отвратительном реванше богачей над
бедняками, белых - над метисами, а нам говорят о “некоторых излишне суровых
мерах”! Впрочем, таков тон всей прессы на этой неделе. Я имею в виду
западную прессу. Сокрушаются, как если бы удалили зуб без анестезии.
Конечно, операция несколько болезненная. Но зато порядок восстановлен и мозг
избавлен от бесплодных мечтаний. Поерепенятся еще немного, а там забудут и
начнут снова торговать…
- Будет вам, Оливье! - прервал его господин Мерсье. - Вы и представить
себе не можете, насколько искренне там оплакивают падение народного
правительства, пример которого не давал, нашему собственному правительству
спать. Такое количество убитых - это шокирует, травмирует совесть
либералов… Но если вспомнить программу, выдвигавшуюся нынешними жертвами,
Запад не станет особенно горевать.
Сельма с непроницаемым выражением потерла глаз, пытаясь намекнуть мужу,
чтобы он помолчал. Но Оливье гнул свое:
- В одной парижской газете я наткнулся на устрашающий заголовок: “А как
повела бы себя в аналогичных обстоятельствах наша армия?” Это было всего
лишь исследование, но, если встать на такую позицию, можно далеко зайти.
- Перейдем к нашим делам, Оливье, хорошо? Оливье терпеливо ждал. Эта
привычка сворачивать
себе цигарки, задумчиво смачивать их слюной - своеобразный прием,
которым пользуется господин Мерсье, чтобы подчеркнуть свое добродушие.
- Условимся сразу: памятная записка - закон для всех, не так ли? А
теперь поглядим, о чем идет речь. Я вызвал вас обоих, - продолжал патрон, -
чтобы обсудить ситуацию с Альковаром и его приятельницей. Для Марии, которую
никто не ищет, если, правда, ее уже не обвинили в содействии врагу общества,
проблемы нет: она сможет выехать из страны и без нашей помощи.

Jun

Целый час
они строили тысячи разных предположений, задавались вопросом, как, почему им
опять удалось уцелеть. Был ли учинен Фиделии допрос, и если да, то что она
сказала? А если промолчала, надолго ли у нее хватит мужества молчать? Раз с
ней так обошлись, значит, не боялись, что она может пожаловаться. Щадить ее
никто не будет, и у нее мало шансов выбраться оттуда, вернуться к жизни. Но
не удивительно ли, что Фиделия стала жертвой наспех подстроенной махинации,
- ведь учини они серьезный обыск, Легарно грозило бы обвинение в “сокрытии
государственного преступника” и вопрос о них решался бы совсем иначе.
- Фиделия заплатила за нас, - твердила Мария.
- Нужно предупредить Оливье, - твердил Мануэль. Все очевидно и все
неясно. Ключи оставлены -
значит (хотя, быть может, это поспешный вывод), полиция возвращаться не
собирается. Если только это не западня. Если только это не для виду:
“Видите, мы двери не взламывали, мы совершенно законно, не устраивая засады,
вошли через открытую дверь в частный дом прихватить “террористку”. И никаких
свидетелей, не считая тех, которые могли кое-что слышать, но их показания
легко опровергнуть. Нужно предупредить Оливье, но как?
- Позвонить - значит обнаружить себя, - рассуждал Мануэль. - Не
позвонить - значит подвергнуть риску наших друзей: Прелато - взбесившийся
пес, он способен на все, способен даже арестовать их здесь, прямо возле
дома. Только немедленный и решительный протест посольства может заставить
комиссара отступить. В конце-то концов, он действовал обманным путем и в
отсутствие заинтересованных лиц. Если это и не противозаконно, то по меньшей
мере странно, и я предполагаю, что Прелато будет в большом затруднении, если
Оливье станет настаивать на очной ставке с Фиделией…
Время бежало, подстегивало, а они все так же сидели с застывшими
лицами, похожими на круглый циферблат старинных часов, разошедшихся из
Швейцарии по всему свету, - так и кажется, будто они пристально глядят на
вас сквозь отверстия для завода. Часы тикали в том же ритме, что их сердца,
в ритме, отсчитывающем меру жизни, оставшуюся каждому. Около часу дня Мария
- словно на нее вдруг снизошло озарение - стукнула себя по лбу и, трижды
обойдя вокруг стола, остановилась перед Мануэлем.
- Вы подниметесь наверх, - сказала она. - А я останусь внизу.
Предположим, что Легарно кого-то ждали. Предположим, что за неимением лишней
связки ключей они дали этому “кому-то” ключи от черного хода. Предположим,
что, не забыв - к сведению службы подслушивания - намекнуть на все эти
детали, “некто” звонит в посольство…
- Вы?! - состроив неуверенную гримасу, восклицает Мануэль.
- Угу, - отвечает Мария, - да к тому же в дальнейшем это даст мне

Jun

отмечая контуры распятой маленькой женщины.
- Доказательство налицо, - бормочет Мануэль. - Они и не подумали скрыть
следы.
В остальных помещениях, как им показалось, царил порядок. Все на своих
местах, кроме ключей Фиделии, висевших на большом ключе, вставленном в замок
входной двери не снаружи, а изнутри, чтобы, закрыв дверь, не дать
возможности поживиться случайному воришке, а то ведь еще кражу могут
приписать им.
- Помните… - начала было Мария и умолкла.
Они стояли у кровати, точно у непристойной афиши, зазывающей влюбленную
парочку заглянуть в зал, где показывают порнографический фильм, держали друг
друга за руки, но не сближались, сохраняя между собой расстояние.
- Помните, - храбро возобновила Мария. - Когда упал ваш друг Аттилио,
вы воскликнули: “Вот что меня ждет!” А сейчас я могу повторить: если бы они
нашли нас, вот что ждало бы меня.
Что тут ответишь? Самый порядочный мужчина в подобной ситуации
почувствовал бы себя виновным по меньшей мере в том, что принадлежит к
мужскому полу, а представив себе, что у него могли отнять самое дорогое
существо, воспылал бы яростью и с тревогой подумал бы о том, до чего же
гадким все это представляется его спутнице. А она так же мужественно, почти
вызывающе звонким голосом, продолжала:
- Вы этого еще не знаете, Мануэль, но я - девушка. В наше время, когда
тебе двадцать два года, это уже залежавшийся товар. Я вовсе не горжусь этим
и не считаю свою добродетель достойной хвалы, просто так случилось, вот и
все. Но с тех пор, как мы встретились, я счастлива, что дождалась вас. И
меня ужасает… - Дальнейшее она прошептала, уткнувшись в отворот его
пиджака: - Меня ужасает не только то, о чем вы думаете, не то, что вас могут
лишить вашей привилегии, а сознание, что, даря женщине любовь или насилуя ее
без любви, с ней делают одно и то же, и она находит в этом радость лишь в
зависимости от отношения мужчины.
- Да, это так, - откликнулся Мануэль.
Он слегка покачивал ее, лаская губами ее лицо, целуя закрытые глаза,
висок, впадинку между бровями.
- А вы помните, как сказано у Данте, - неожиданно прошептал он: -
“Человек может стать животным, но животное никогда не станет человеком,
тогда как человек всегда может стать ангелом”. Не ручаюсь за верность цитаты
и, что касается меня, не ручаюсь, что сумею быть ангелом…
- А мне и не нужен ангел, - сказала Мария. - Пошли отсюда!

* * *

Они опять оказались на кухне; был уже полдень, но есть им совершенно не
хотелось. Звук заводского гудка, скрип тормозов на улице, окрик, обращенный
к какому-то ребенку в соседнем саду, - от всего они вздрагивали.

Jun

XI

А наверху те двое, пока еще живые, прижав скрещенные руки к груди,
чтобы умерить дыхание, лежали бок о бок, словно два надгробия. В нерушимой
тишине сердца их бились, казалось, слишком громко и вот-вот могли их выдать.
Что там происходит? Хоть они уже и привыкли определять местонахождение людей
внизу по звуку голосов, по количеству шагов от двери до двери, по скрипу
паркета, по пению дверных петель, Мануэль и Мария сейчас были совершенно
сбиты с толку. Они ждали настоящего обыска, криков, ударов, а слышали лишь
приглушенные обрывки разговора, доносившиеся до них сквозь перекрытия.
- Они пришли не из-за нас, - наконец прошептала Мария.
И как раз в эту минуту раздался тот характерный звук, который
повторялся каждый вечер, когда их хозяева ложились в постель, - до-диез,
издаваемый пружиной матраса. Две головы приподнялись, широко раскрытые от
удивления глаза посмотрели друг на друга, и головы снова опустились на
надувные подушки.

* * *

Наконец послышалось дребезжание калитки; однако шевелиться было еще
опасно: кто-то из сыщиков мог остаться в доме, поэтому они не видели, как
отъезжала машина с арестованной. Крики, предшествовавшие отъезду, звук
падения чего-то тяжелого на паркет, усиленное шарканье подошв - как бывает,
когда несут тело, - все это говорило за то, что Фиделия ушла не сама - ее
унесли. Сойти вниз они все еще не решались; и только спустя два часа
осмелились приоткрыть трап и - наивная предосторожность - сбросить вниз, на
пол коридора, содержимое карманов Мануэля, проверяя, не вызовет ли это
реакции. Только тогда они спустили лестницу, осторожно сошли по ней и,
крадучись, стали обходить дом, заглядывая во все углы, смотря под столами,
переходя из одной пустой комнаты в другую, пока наконец не добрались до той,
куда должны были бы заглянуть в первую очередь.
- Да, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, - прошептала Мария,
входя. - Слух может и обмануть.
Из деликатности, а может быть, из целомудрия они никогда не входили в
спальню, похожую на сотни других, но ведь эта комната самая интимная, и она,
естественно, могла им напомнить, что у них такой комнаты нет. Итак, в этой
безликой комнате, оклеенной двухцветными обоями, освещенной широким окном с
собранными в мелкую складку нейлоновыми занавесками, стояло лишь два самых
необходимых предмета, один по вертикали, другой по горизонтали: шкаф -
прибежище для одежды - и кровать - прибежище для тех, кто одежду снимает.
Мануэль и Мария стоят у кровати, накрытой шкурами альпага; на ней так и
осталась вмятина от тела, не вдоль, а поперек, и два клочка меха, выдранных
судорожно сжатыми руками, два клочка меха так и лежат на проплешинах,

Jun

подумаю, что, если б они одолели нас, дружки этой девчонки могли бы вот так
же забавляться с моими дочками, всякая охота пропадает.
Он умолкает и торопливо сует фотографии в бумажник, а бумажник - в
левый карман куртки, поближе к сердцу, тут же машинально проверив правый
карман, где лежит револьвер. С подчеркнуто презрительной улыбкой, точно
клиент, вышедший из борделя, в комнату входит комиссар; он подталкивает
впереди себя растрепанную, сгорающую от стыда Фиделию.
- Одевайся, - приказывает он.
И пока Фиделия натягивает скомканное убогое белье, комиссар одним
взглядом убивает молчаливое вожделение Рамона. Кость вожака стаи принадлежит
только ему; и, если он ее бросает, никто не смеет тут же на нее накинуться -
он этого не простит. Рамон вешает нос. А Луис про себя восхищается
комиссаром, пытаясь понять, как этому карлику удается добиться такого: стоит
ему появиться, и молодчики, которые одним щелчком могли бы отправить его в
другой конец комнаты, как миленькие повинуются ему. Уверенный в себе,
хорохорясь, точно слезший с курицы петух, и считая, что это ему очень к
лицу, комиссар после совершенного словно бы приобрел еще больший вес. Он
снова становится злобно-серьезным и, разрезая носом воздух, покусывая ус,
пересекает комнату. Схватив стул, он садится к столу и начинает медленно
переводить письмо мадам Легарно к своему сыну. Потом пожимает плечами.
- Старуха в таком страхе - можно себе представить, что пишет ей сынок
по поводу нас. Но выставлю я его отсюда с помощью другого материальчика.
Арест Фиделии у него в доме - вот что его скомпрометирует.
- А-арест! - лепечет Фиделия; она уже надела платье, теперь надевает
туфли и, не удержавшись на одной ноге, падает на ковер.
Луис снова восхищается своим начальником. “Мой Ариэль”, как, сюсюкая,
зовет его мадам Прелато, - сущий дьявол в миниатюре. Быть до такой степени
омерзительным, знать об этом и оставаться таковым, получая лишь
незначительные награды натурой да славу человека, не брезгующего никакой
работой и никогда не поддающегося жалости, - это, что ни говори, достойно
черной орденской ленты! Оскорбленная, униженная Фиделия, поняв всю
ненужность своей жертвы, встает и, раз уж ей нечего терять, взрывается в
крике.
- Ты мне наврал, скотина!
Комиссар прямо-таки заерзал от удовольствия.
- А ты, мерзавка, мне не наврала? - внезапно разозлившись, орет он. -
Ты думаешь, я не знаю, что у тебя у самой был партийный билет в кармане, не
знаю, что по воскресеньям ты продавала газеты и распространяла листовки? Я
тебе отчет давать не обязан, но вообще-то я сказал правду: Пабло ничего не
узнает. Тут все честно, можешь не волноваться.

Jun

Кто тебя уже видел, тому больше
видеть нечего. И Фиделия точно закуталась в покрывало безразличия. Она
наконец разжимает зубы:
- Я ведь здесь только пол подметаю, и секретов мне не рассказывают.
- Но муж-то твой небось тебе их рассказывал, да и дружков его ты
наверняка знаешь! - взвизгивает Рамон, оттянув кожу на ее предплечье и резко
крутанув.
- Рамон! - сурово обрывает его комиссар. - Что она может рассказать нам
нового про его дружков? Они у нас в руках и уже во всем признались. Ты разве
не видишь, что малышка на все готова, лишь бы вытащить своего Пабло из
осиного гнезда? Мне лично больше ничего и не надо. Плохо то, что ей,
кажется, особенно нечего предложить нам взамен. Хотя…
Липкий взгляд договаривает остальное, и Фиделия, опустив глаза,
вздрагивает всем телом.
- Вы пугаете ее, - рявкает комиссар. - Пойдитека лучше в кабинет да
полистайте бумажки; но только чтоб потом все было на своих местах.
Осторожненько! Вы - духи и следов не оставляете. А мы с тобой, Фиделия,
сейчас решим, чем нам заняться. Если будешь умницей…
Подручные уже удалились. Серый Гном, утопая задом в альпаге, перебирает
пальцами мех. Фиделия боится поднять глаза: их выражение сослужит ей плохую
службу. Она опускает руки - все равно они ей не защита - и, сжавшись, с
трудом подавляя рвущиеся из груди вздохи, бормочет непослушными губами:
- А вы освободите Пабло, если…
- Конечно, и он никогда ни о чем не узнает! - шепчет в ответ комиссар,
хватая ее за запястье и притягивая на постель.

* * *

Это продлится час. А что найдешь в кабинете, где вместо полагающейся
кабинету мебели стоит лишь обычный стол с двумя креслами, обитыми коричневым
бархатом, жалкое подобие библиотеки, скромная же картотека на три четверти
пуста? Да и кто станет держать дома компрометирующие документы, имея в своем
распоряжении сейфы посольства, на которые никто не имеет права посягнуть?
Рамон вяло перебирает пачку писем, подписанных “Мама”, и только одно
откладывает в сторону.
- Всегда все только шефу, - ворчит он, роясь в корзине для бумаг. - Я
бы тоже с удовольствием побаловался с девчонкой.
Луис, растянувшийся во всю длину на прямоугольном диване, который,
вероятно, в случае необходимости может служить постелью, поворачивается к
нему; в глазах у него еще светится отеческая нежность - он только что
разглядывал фотографии, присланные накануне, где две маленькие девочки, его
дочки, воспитывающиеся в монастыре, получают первое причастие.
- Опять ты за свое! - говорит он. - Уж сейчас-то возможностей у тебя
хоть отбавляй. Знаешь, что до меня, так я скорее против всего такого: как

Jun

лифчик! А ты, Рамон, - трусы!
Соскальзывает с плеч лифчик, трусики жгутом скатываются вниз. И двумя
матерчатыми браслетами охватывают щиколотки - Фиделия невольно переступает с
ноги на ногу, стараясь освободиться от них, как и от туфель. Она
выпрямляется - золотисто-бронзовая статуя, длинные черные волосы падают по
плечам, такие же темные, как и священный треугольник, от которого комиссар с
трудом отрывает прищуренный взгляд. От него не укрылись искорки гордости и
целомудренного презрения, что зажглись в глазах Фиделии, - она стоит перед
ним нагая, но вся собранная, как пружина.
- Ну вот, видишь, не так уж трудно поделиться своим маленьким
капитальцем, - сюсюкает комиссар. - Не люблю делать комплименты, но на тебя
куда приятней смотреть без всех этих тряпок… Ну как тут не возмущаться!
Подумать только, чтоб какой-то негодяй всем этим пользовался, - где же
справедливость! Пошли! Для начала осмотрим эту халупу. Ступай вперед…
Чистая формальность. Хорошо разработанный сценарий. Фиделия - во главе
(одна рука на груди, другая прикрывает низ живота - чем не античная Венера);
комиссар - сама снисходительность и благодушие, - стуча каблуками, следует
за ней; третьим идет Луис, а Рамон замыкает это странное шествие. Они
обходят по очереди гостиную, кухню, детскую, комнату для гостей, кабинет,
внимательно все оглядывая, но ни к чему не притрагиваясь. Заканчивается
осмотр, естественно, в спальне Легарно. Если комиссар и не заметил
тревожного взгляда, который Фиделия бросила на потолок, проходя под трапом,
то он с лихвой мог насладиться ее смущением, когда принялся внимательно
разглядывать супружескую постель, накрытую пушистым покрывалом из шкур
альпага. Подручные, усмехнувшись, отвернулись. А Серый Гном вдруг проникся
сочувствием.
- Это же глупо, - шепчет он, - ты - такая молодая, и фигура классная, и
вся жизнь у тебя впереди, и двоих детей еще надо растить. А муж твой в
тюряге, да с таким обвинением, что без моего вмешательства у него нет
никаких шансов оттуда выскочить. В принципе-то за вооруженное сопротивление
делают “ба-бах”…
Звук сопровождается жестом, имитирующим расстрел. Фиделия застывает. А
комиссар с отеческой улыбкой садится на край кровати. Облизнув губы, он
глотает слюну.
- У тебя и у самой-то, милочка, рыльце в пушку, и, если ты не будешь
очень-очень послушной, могут выйти большие неприятности. Я немного знаю
твоего хозяина, и я даже мог бы предъявить ему кой-какой счет. Он нас не
любит - это его дело, но мое дело, вернее, моя работа - следить за тем, что
он замышляет. Кстати, ты не замечала здесь ничего подозрительного?
Ощущение своей наготы легко преодолеть.

Jun

X

Фиделия идет, глядя в землю, она слишком поглощена мыслями о сидящем в
тюрьме муже, о болеющих корью дочках, чтобы обращать на что-либо внимание.
На ней - вечное желтое платье в коричневую полоску и косынка, завязанная на
затылке; покачивая бедрами, она шагает в своих стоптанных холщовых туфлях на
разодранной веревочной подошве. Она уже достала из матерчатой сумки, которая
свисает у нее с руки, связку ключей на медном кольце, которую она никогда
никому не доверяет: один ключ с четырьмя зубцами - от замка со сквозной
скважиной - отпирает калитку; второй ключ - к нему надо приноровиться - от
задвижки на входной двери; третий - от всех шкафов. Фиделия останавливается,
всовывает ключ с четырьмя зубцами до конца в замочную скважину, и язычок
издает два маслянистых щелчка. Калитка отворяется… Но что такое? Кто-то
подбегает к ней сзади: хватают за одну руку, за другую, вырывают ключи. В то
время как за ее спиной пискливый голос объявляет:
- Полиция! Вы ведь госпожа Кахиль, верно? Мы войдем вместе с вами.
- Но, господа… - пытается протестовать Фиделия.
Пытается, ибо она - жена заключенного, и ее удивляет лишь место, какое
они выбрали для допроса. Ее приподнимают и тащат. До самого крыльца она не
касается земли; внутри дома, когда за отсутствием свидетелей проявление
мягкотелости становится излишним, один из молодцов выкручивает ей запястье,
Фиделия стонет:
- Ой, мне же больно.
Человечек, говорящий дискантом, возникает перед ней и, стремясь
показать, что, несмотря на свой маленький рост, он тут начальник, награждает
ее четырьмя звонкими размашистыми пощечинами.
- А теперь поговорим. Только сначала разденься.
Оторопь Фиделии приводит его в восторг. Он разражается хохотом, а его
дюжие заплечных дел мастера поставили свои ножищи на пальцы Фиделии и, как
бы случайно, с ухмылочкой давят на них.
- Да-да, - подтверждает комиссар, - женщин я допрашиваю только голышом.
Психологию надо знать! Когда у женщины все потайные места наружу, она
откроется и в остальном. Скидывай платье.
По правде говоря, Фиделия не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой,
поэтому хорошо знающие свое дело молодчики сами хватают подол ее платья и
рывком тянут его вверх, не заботясь о том, что где рвется. Вслед за платьем
в мгновение ока с нее срывают косынку, потом комбинацию, от которой отлетают
бретельки, и дрожащая Фиделия остается в лифчике и трусиках.
- Тебя зовут Фиделия Кахиль, ты родилась в Сан-Педро, тебе двадцать три
года, ты замужем, и у тебя две дочки, - говорит комиссар. - Муж твой -
коммунист, это все знают, и к тому же он стрелял в наших солдат. Он бежал,
но мы нашли и арестовали его. Видишь, я все знаю… Луис, снимай с нее

Jun

И вот
он прозвучал:
- Но все-таки почему именно вы, Мария? Ведь в партии достаточно
девушек.
- О-о, старая история! - отвечает Мария. - Монтекки иногда избирают
Капулетти.

* * *

Мануэль был ошеломлен: одной фразой Мария все поставила на место. Ему
бы обернуться и поблагодарить ее хотя бы взглядом. Но вместо этого он
вжимается в крышу и слушает, как на улице хлопают дверцы машины.
- Мария! - шепчет он. - Мария, мне это совсем не нравится.
- Что? - сразу насторожившись, спрашивает она.
- Прямо против дома остановилась машина. Внешне она ничем не отличается
от других, но на ней - радиоантенна, и я достаточно хорошо знаю одного из
троих, сидящих в ней…
Слышатся голоса. Как всегда, торопливо хлопая крыльями, удирают
воробьи.
- Да это Прелато, собственной персоной, - продолжает Мануэль. - Прелато
по прозвищу Серый Гном, комиссар этого участка; большую глупость мы сделали,
что вовремя не убрали его. Он оглядывает дом. Посмотрите сами.
Он отодвигается, и Мария занимает его место. На тротуаре стоят трое
мужчин. Самое тревожное, конечно, то, что часовые, один за другим, отдают им
честь. Присутствие комиссара выдает лишь копна волос с проседью на уровне
плеч его приспешников - двух здоровенных, почтительно внимающих ему
молодцов, которые тоже наполовину скрыты машиной. Проходит долгая минута;
над неподвижно стоящим комиссаром вьется дымок сигареты.
- Все ясно, - говорит Мария. - Они не хотят просто вламываться в дом
дипломата и потом иметь неприятности. Поэтому они ждут Фиделию, чтобы она им
открыла.
Воздух густеет от тишины, нарушаемой лишь назойливым жужжанием мухи,
бьющейся в паутине. Мария сидит неподвижно; распущенные волосы падают на
пеньюар - если эти скоты оправдают свою репутацию, они-то уж наверняка
сорвут с нее пояс. Впервые в жизни Мануэль чувствует свои зубы так, как
чувствуешь пальцы, и удивляется возникшему у него неодолимому желанию
кусаться, которое никак не вяжется с нежными интонациями, звучащими в
голосе. Но разве он говорит? Он вовсе в этом не уверен. Он будто не слышит
собственных слов: “Простите меня, Мария, за то, о чем я только что думал, за
тот кошмар, в который я вас вовлек. Я вам так благодарен, Мария, - за вашу
помощь, за спокойствие, за ту жизнь, какую мы должны были бы прожить вместе.
И я благодарю вас за то, что на мгновение вы разделили со мной мою”.
Просто молитва, пламенная мольба, захлестнутая волнением. Случай
неподвластен логике; сначала он все устраивает как нельзя лучше, потом сам
же все злобно разрушает. Волны рыжих волос всколыхнулись - Мария

Jun

головой. Приходится признать, что оппонент сенатор умелый: надо немало
мужества для такого признания. Она поднимает опущенную голову.
- Если уж говорить начистоту, добавьте еще неразбериху, непробиваемую
лень, которую люди выдают за протест, отсутствие дисциплины, недостаток
образования, своеволие. Возможно даже, излишний энтузиазм…
- Энтузиазм! - возмущенно протестует Мануэль. - Нет, это называется
жаждой деятельности…
- При том условии, что она не перерастает в лихорадку. “Горячее сердце,
но холодная голова” - так мог бы сказать Ленин.
- Ленин? Вы так думаете?
- По правде говоря, эти слова сказал святой Винсент де Поль.

* * *

Мануэль, в прескверном настроении, опускается перед глазком на колени.
Такие размолвки вроде рыболовных крючков: они лишь крепче держат то, что
подцепляют. Но потом всегда муторно на душе. До Марии у Мануэля все
складывалось просто; можно сказать, он вовсе не имел личной жизни - она
тесно сплеталась у него с работой, которой он отдавался до конца; работа
значила для него все, в ней не было ничего непредвиденного, неясного, не
было ни сомнений, ни колебаний. Конечно, он не давал обета воздержания. Но,
обрывая короткие любовные интрижки, он считал, что его оправдывает
стремление подчинить все свои действия и интересы главному… А любовь…
Вначале он почувствовал в ней избавление от переполненного людьми -
товарищами по борьбе - одиночества, и время от времени это ощущение
возвращается к нему. Он злится на себя, точно поп-расстрига, злится, что
попал в мелодраматическую ситуацию, которая еще совсем недавно показалась бы
ему просто невозможной.
А потом это проходит. И он злится на себя. Ведь история с Марией нечто
совсем другое. И чувство, которое испытываешь к одному-единственному
существу, ничего ни у кого не отбирает. Стоя на коленях перед глазком,
Мануэль никак не может успокоиться: ему просто необходимо послушать
собственное, усложненное объяснение самой простой на свете вещи.
- Смешно сказать, Мария, - неожиданно выпаливает он, - но те, чье
призвание - бороться за счастье других, зачастую не думают о своем личном
счастье, если не сказать - просто отворачиваются от него.
- Знаю, - говорит Мария.
- А ведь куда лучше защищаешь то, что с кем-то разделяешь… Более
того, если не выполняешь своего долга в отношении других, то не выполняешь
его и в отношении себя…
- Но вам необходимо так думать. Собственно, мне тоже, - признается
Мария.
Кто это сказал: “Расстояние между холмами всегда одно и то же, но стоит
только эху связать их…”? Однако главный вопрос так и не был задан.

Jun

IX

Когда две недели сидишь взаперти в бездействии и тревоге, вполне
извинительна некоторая нервозность. Вик отправился в школу, его родители - в
посольство. Фиделия запаздывает. День не обещает ничего доброго. Мария, у
которой последние три дня есть основания для неровного настроения, без
особого удовольствия слушает отрывок из “мемуаров”, которые задумал писать
Мануэль. Он предпочитает, чтобы его молча слушали, и не всегда с улыбкой
воспринимает критику, высказанную даже в самой мягкой форме. А ведь Мария
сразу предупредила его о такой возможности. В том единственном письме,
которое она послала ему на другой день после того, как они впервые
поцеловались, она заявила о своем праве на другую точку зрения: “Если вы,
такой, какой вы есть, полюбили меня такую, какая я есть, любовь не должна
повлечь за собой благоговения…” И в эту пятницу ей пришлось это повторить.
Мануэль, набросавший строк пятьдесят о причинах падения народного
правительства, скривил лицо при первом же замечании Марии:
- Надо быть честным до конца, Мануэль. Ваши друзья во многом сами
помогли себя оклеветать…
Он тотчас возмутился, и ей пришлось повторить:
- Послушайте, Мануэль, мы с вами представляем собой нечто вроде
граммофонной пластинки, а где вы видели, чтобы на одной стороне пластинки
была записана та же мелодия, что и на другой?
Услышь их сейчас человек посторонний, он немало подивился бы такой
беседе двух влюбленных, хотя, конечно, ясно, что тут больше полемического
запала, чем подлинной злости. Пересмотрев свой текст, Мануэль снова взялся
на перо и теперь мечет громы и молнии, возмущаясь формулой “узаконенное
беззаконие”, с помощью которой военные пытаются оправдать путч. Мария
соглашается с ним, но тут же добавляет:
- Ведь если я не ошибаюсь, это тот же революционный принцип, который
гласит, что перед лицом тирании вооруженное восстание становится священным
долгом, принцип ведь тот же самый, только перекроенный на свой лад.
Мануэль винит саму конституцию - как документ, “фиксирующий право
общества на самозащиту”.
- Тут, - говорит Мария, - я с вами согласна. Но зачем же вы шли на то,
чтобы вести игру на чужих условиях?
Мануэль ополчается на “длинные руки”: на банки, международные
корпорации, секретные службы, привилегированные классы, которые
“организовали беспорядок”, затоваривание, саботаж, террор. Он соглашается с
тем, что мало внимания уделялось росту сознательности в народе и что левые
партии не понимали необходимости единения. Он признает даже наличие некой
“лирической иллюзорности”, граничащей с потерей чувства реальности.
Мария, которой в общем-то он не дает рта раскрыть, тихонько качает

Jun

- Почти столько же, - ворчит в ответ военный атташе, - и у нас
возникнет с ними до черта проблем. Кредиты ведь уже все исчерпаны…
Его прерывает запыхавшийся человек, вооруженный садовыми ножницами, в
синем фартуке с карманом на животе; вообще-то он - дежурный комендант, но в
свободное время занимается садом, вернее, тем, что от него осталось.
- Солдаты все еще сидят на стене, - сказал он. - С ружьями. Кончится
тем, что они начнут стрелять.
Каждый день - проверка документов, тщательный обыск машин, как только
они выезжают за решетку посольства, солдаты занимаются своим излюбленным
спортом - нагоняют страх. Случилось даже, что один из них, потеряв
равновесие, свалился в сад.
- Схожу-ка и я туда! - весело заявляет Оливье. - Если господа желают
позабавиться, мы составим им компанию.
- Не привлекай ты к себе снова внимание, - говорит Эрик.

* * *

Оливье прошел через калитку в сад, откуда торопливо выходило несколько
напуганных людей. Как и накануне, на гребне стены, между кустами жасмина,
осыпанного желтыми цветами, и бегонией, действительно сидят трое солдат.
Ноги они свесили все-таки в парк, а не “во Францию” - дальше их наглость не
идет. По-видимому, слегка навеселе, они перебрасываются шуточками и, уперев
подбородок в приклад ружья, усиленно целятся в какой-то округлый предмет с
неопределенными очертаниями - то ли шишка, то ли голубь, а может быть,
белка, - затерявшийся в гуще ветвей приморской сосны. Но вот дула ружей
опускаются и угрожающе поворачиваются в сторону пришельца; они сопровождают
его, пока он идет к хижине садовника, заходит на минуту внутрь и тут же
выходит, держа в руках элегантную новенькую модель Travelling Rain King
Sprinkler {Королевскую передвижную дождевальную установку (англ.).}, за
которой змеится красный пластиковый шланг. И бровью не поведя и даже не
удостоив взглядом солдат, хотя они со свирепым видом продолжают держать его
на мушке, Оливье устанавливает аппарат, тянет за цепочку, закрепляет ее
понадежнее, кладет указательный палец на кнопку самой большой мощности и
совершенно невозмутимо готовится отвернуть кран.
- Y si disparo, cerdo? {А что, если я выстрелю, свинья? (исп.).} -
кричит один из солдат.
Остальные, заинтригованные происходящим, уже перестали целиться.
Маленькое чудо немножко покрутилось, выплюнуло смесь воздуха и воды и
внезапно выстрелило ввысь высоким дрожащим водяным зонтиком, который дождем
упал на хилый, истоптанный газон. Что может быть естественнее? Невиннее?
Оливье в отличном расположении духа вернулся в посольство.
- Гениально! - восхищается Эрик. - Как это я раньше не додумался!

Jun

на поводке. Представитель хунты не пропускает пуделя: животных без
сертификата о прививках вывозить нельзя. На улице - полный кавардак: поверх
зеленых мундиров, поверх касок, нависающих над лицами цвета терракоты, с
белесыми пятнами глаз, летит брань расхрабрившихся обитателей фешенебельного
квартала. На балконах домов напротив посольства красуются элегантные дамы,
рядом стоят служанки, держа корзины с яйцами и помидорами, которые хозяйки,
исполняя приятный гражданский долг, бросают в изгнанников. Какой-то офицер
сбивает с ног наивного оператора, решившего заснять эту сцену. Комиссар
сектора Прелато кружит вокруг автобуса, ощерив рот, точно хищник, у которого
отнимают мясо. Тем временем череда беженцев иссякает; последней выходит
Кармен Блайас, инициатор плановой экономики, которую встречают яростным
свистом; она ловит на лету брошенный помидор, прикладывает к сердцу, кричит
“спасибо” и, надкусив его, поднимается по ступенькам.
- Вы правда не хотите, чтобы я сопровождал их? - спрашивает Оливье.
- Нет, - отвечает господин Мерсье, сворачивая себе цигарку.
Кончиком языка - за что его осуждают знатоки - он облизывает клейкую
полоску на бумаге фирмы “Жоб”, которую, как и светлый табак, получает
дипломатической почтой прямо из Франции.
- Нет, - повторяет он, - за последние десять дней вы слишком часто
обращали на себя внимание, призывал к порядку чересчур старательных сыщиков.
Я и так уже получил чрезвычайно язвительную ноту по поводу вас. Так или
иначе, для большего впечатления лучше мне самому сопровождать автобус.
Он сделал было шаг к выходу, но обернулся и совсем тихо добавил:
- А что до вашего протеже, то мы еще к нему вернемся. Но боюсь, тут
разжалобить военных будет очень трудно. Вы же знаете не хуже меня, что они
буквально разорвали в клочья одного популярного певца с его мятежными
песнями. Это все равно как если бы у нас содрали кожу с Лео Ферре, чтобы ему
неповадно было отворять сердца скрипичным ключом! Ничто здесь теперь не
преследуется так яростно, как острый язык… До скорой встречи!
И следом за представителем хунты, севшим в свою машину, патрон
устремился к черному “ситроену” с флажком, стоящему позади автобуса, дверцы
которого только что заперли на ключ. На прощание раздается взрыв улюлюканий,
карабинеры не отдают честь кортежу, невзирая на присутствие официальных лиц,
которым вскоре предстоит убедиться, что, несмотря на всю секретность
операции, несмотря на мотоциклетный конвой, слухи каким-то образом достигли
бедных кварталов и на всем протяжении пути прохожие скорбно застыли в
почетном карауле. Оливье подходит к Эрику, который кладет список в карман.
- Сколько у нас еще осталось?

Jun

VIII

Эрик, военный атташе, выкрикивает имена, ставит галочки в списке,
проверяет бумаги. Ему помогает штатский с негнущейся спиной и слащавым
выражением лица - он тщательно все перепроверяет и только тогда дает свое
exeat {Да изыдет (лат.).}, сопровождая это скупым презрительным жестом.
Патрон не принимает во всем этом непосредственного участия. Более того, он
подчеркнуто держится в стороне. Внешность у него, пожалуй, самая не
подходящая для выполнения тех функций, которые выпали сейчас на его долю:
этакий кругленький гурман, ненавидящий, когда его называют “Ваше
превосходительство”, специалист по ловле форелей, любящий забросить
нейлоновую леску в воды небольшого озера, на берегу которого он снял
бревенчатый шале, чтоб было где провести уик-энд. Представителю хунты, с
которым он не был знаком, он, как всегда, назвался сам, уперев палец в
диафрагму.
- Мерсье! - только и сказал он.
И отошел. В небрежно повязанном галстуке, с животиком, в провисших на
коленях брюках, он молча наблюдает: вот карабинеры отступили на тридцать
метров от двери посольства, и беженцы, получившие разрешение, боязливо
потянулись в автобус с задернутыми занавесками, который повезет их в
аэропорт. Тик, время от времени искажающий щеку посла, настораживает Оливье,
стоящего рядом.
- Вы уверены, что они не станут там…
- Ни в чем я не уверен, - бурчит в ответ посол. - Только не думаю, чтоб
они стали создавать серьезный дипломатический инцидент, аннулировав
собственные пропуска, ведь они сами пригласили кинооператоров снимать отлет.
Им нужна реклама их терпимости. Они отпускают нескольких второстепенных
хористов вместе с двумя-тремя запевалами, по которым военный совет уже
справил тризну, чтобы иметь возможность остальных втихую подвергнуть
геноциду, - что и говорить, неплохая комбинация.
Безвозмездно ли хунта выпускает беженцев, или тут есть какое-то
секретное соглашение об обмене - патрон никогда не скажет. По щеке его снова
пробегает тик: кто-то, расхрабрившись, показывает кулак, прежде чем
подняться в автобус. Повсюду - в большом зале, в холле - гудят голоса: люди
прощаются, звучат последние наставления.
- Главное, капли не забудь! - без конца повторяет худощавая дама,
обнимая пожилого господина с бородкой.
- Поговаривают, - возобновляет беседу посол, - будто они пользуются
создавшейся ситуацией, чтоб пострелять в индейцев; для этого годен любой
предлог - такова здесь традиция. А вот стрелять в белых не так просто, тем
более что и белые-то они лишь по цвету кожи, а потому убивай их не убивай,
душа все равно останется жить.
Проносят на носилках больного, рядом идет девочка с карликовым пуделем

Newer Posts »