Jul

x x x

Три часа дня. Вот и Миландр, на сей раз сменивший выпачканную в краске
куртку художника на один из тех зеленых костюмов массового пошива, какими
рынок Темпль наводняет пригороды. А я надела свое шерстяное платье,
которое меня полнит. Ни губной помады, ни пудры, ни драгоценностей, ни
мишуры, ни бараньих завитушек на голове. Слава богу, я никогда не садилась
под эти отвратительные аппараты, похожие на электрические доилки. Виси, мое
сено, едва приглаженное гребешком. Туфли без каблуков на босу ногу. На
правой руке сложенный вдвое плащ. Левую я тут же предлагаю Миландру, который
скороговоркой начинает мне докладывать:
- Знаешь, народу очень мало - большей частью выпускники последних
четырех-пяти лет. Те, что учились до войны, словно переселились на другую
планету. С нашего курса было семь человек, считая и меня: Беллорже, Нуйи,
Моаль, Гарлемон, Кармели и Тируан: Тируан: - еще один из тех, кого мы не
приглашали.
Это заставляет меня улыбнуться. Прекрасно! Еще немного - и Люк всю
затею припишет себе. Пока мы влезаем в старое желтое такси, он продолжает:
- По словам директора, из выпуска тридцать восьмого года нет в живых
только троих: твоего брата, Жоржа Гийона, который болел туберкулезом, и Жана
Арака, недавно убитого в Индокитае. В нашем классе все были парижанами.
Кроме Рея, никто не соизволил даже прислать извинения. У Кармели народу
будет еще меньше. Моаль и Гарлемон не придут. Моаль - депутат алжирского
парламента, он улетает из Орли пятичасовым самолетом. А Гарлемон сказал мне,
что пришел только затем, чтобы снова увидеть старушку-школу, а на старичков
и малявок ему плевать в равной мере: он поддерживает отношения только с
теми, с кем подружился позднее в училище гражданских инженеров. Он не посмел
сказать - с теми, кто полезней, но все так его и поняли. Этот тип
демобилизовался в звании майора, стал уже директором Химического общества
Франции, и можешь себе вообразить, как он пыжится!
Милаидр болтает, болтает. Он дает оценки, рубит сплеча, критикует своих
однокашников. В его словах нет ни грана злости. Непохоже, что он не может
признать за ними достоинств, так как при этом выявилось бы его собственное
ничтожество. Отказавшись от своих занятий живописью, он мог бы сделать
карьеру в качестве критика и прослыть гениальным, разрушая то, что не сумел
создать сам. Внезапно он меняет тему и изрекает без всякой связи с
предыдущим:
- Слышала радио? Принцесса Елизавета рожает. Держу пари, что девочку.
Пари тоже одна из его слабостей. Минуту спустя он говорит о предстоящих
шестидневных велогонках в Брюсселе и ставит на Кинт-Ван Стенбергена. Я уже
не слушаю его монолога, не произношу ни слова и, только когда машина

Jul

7

Хотя мое правое плечо без всяких видимых причин начало распухать,
восьмого я уже поднялась с постели. А еще через день я впервые вышла на
улицу, поддерживаемая ворчащей Матильдой с одной стороны и сияющим Миландром
- с другой. Одиннадцатого я снова уселась на табурет перед пишущей машинкой.
Матильда не могла мне помешать: она заразилась от меня гриппом и, лежа в
кровати, тщетно пыталась протестовать.
Впрочем, я не могла считаться с мнением моей тети потому, что меня
ждали неотложные дела. В это самое утро пришло письмо от некоего Андре
Кармели, бывшего ученика лицея Жан-Жака Руссо. В списке приглашенных он не
числился, и Миландр его совершенно не помнил. По-видимому, его известил
кто-нибудь из других соучеников, с которыми он поддерживал знакомство. Так
или иначе, его письмо было весьма деловым. Он указывал на то обстоятельство,
что встреча, проходящая в таком кафе, где нет банкетного зала, сопряжена со
множеством неудобств; что по воскресеньям терраса переполнена посетителями,
что говорить будет невозможно, вероятно, даже трудно будет узнать друг друга
в толпе. Он предлагал собраться в задней комнате его книжного магазина на
бульваре Сен-Жермен, где мы сможем удобно расположиться и спокойно
поговорить. . Эта инициатива, неожиданно проявленная другим, на несколько минут
сильно меня обеспокоила. Но в конечном счете они правы - я не обладала
никакими полномочиями, чтобы решить иначе: это была их встреча, а не моя.
Кроме того, хотя я интересовалась ею, еще не зная толком почему, но я вовсе
не задумывалась над ее последствиями - в тот момент главной моей заботой
было тетю, чтобы она согласилась принять Клода. Я послала Люка на
бульвар Сен-Жермен в разведку. Отправившись без особого воодушевления, он
вернулся в полном восторге. В магазине и примыкающей к нему комнате Кармели
развесил картины. Люк, работы которого отвергали все картинные галереи, уже
заговорил о выставке. За два часа он стал самым фанатичным сторонником
. Разумеется, и самым своекорыстным, но кто
этим не грешит? И многого ли добьешься от людей, которые относятся к делу
по-другому? Разве и я не преследовала свою цель, пусть сама еще не понимая
какую? Ручейки, слившись воедино, заставляют работать большие мельницы. Я
предоставила Филину петь его новую песню и самому составить оповещение,
уточняющее место встречи.
Того же Люка я делегировала четырнадцатого ноября на завтрак,
устроенный директором лицея Жан-Жака Руссо его выпускникам, - на нем не
могла присутствовать женщина. Ему было поручено зазвать как можно больше
народу, потом поймать такси и заехать за мной, чтобы отвезти к Кармели. В
самом деле, о том, чтобы ехать на бульвар Сен-Жермен в моей коляске, не

Jul

6

Застегивая ночную рубашку, я наблюдаю за Козлом, сиречь за доктором
Ренего. С тех времен, когда он, бывало, каждую неделю усаживался за
ломберный столик перед папиной лысиной, Ренего изрядно поседел. Все такой же
ворчливый, такой же сквернослов, он насвистывает в бородку, укладывая
инструменты, царапает рецепт, проклинает свою самописку и вдруг, призвав в
свидетели Матильду, разражается тирадой:
- На ее грипп мне плевать! Ментол, банки - и делу конец. Но я спрашиваю
вас, как может человек с таким наслаждением пакостить самому себе? Вот уже
третий или четвертый раз я встречаю эту девицу на улице, под дождем, с
палочкой в руке. Ковыляет, храбрый портняжка! А когда она едет в коляске, то
чуть ли не обгоняет такси. Бьюсь об заклад, что она даже не носит корсета. А
уж о том, чтобы дрыхнуть по двенадцать часов в сутки, конечно, и речи быть
не может. Не доведи бог, талия пострадает!
Матильда трясет пучком, бурно с ним соглашаясь.
- А вы знаете, доктор, что она еще придумала?.. Похоже, скоро мы будем
присматривать за больным ребенком.
- Гм? - буркнул Ренего.
- Да, да, - продолжает Матильда, хватая его за пуговицу пиджака. - Мы
теперь занимаемся важными делами. Вот уже с месяц. После визита мадемуазель
Кальен: Между прочим, кому-кому, а ей-то я выскажу все, что о ней думаю.
Просишь ее помочь девочке и чем-нибудь занять от скуки:
- :а она заставляет ее надрываться!
Ренего посмеивается, но, спохватившись, бормочет себе под нос: , потом с разъяренным видом выбрасывает вперед козлиную
бородку, потому что я подмигиваю ему как сообщнику.
- Побольше глупостей, моя цыпочка, и мы посмотрим, как пропадет зазря
славная работенка, которую удалось проделать моим коллегам над твоим девятым
позвонком. Ты-то ничегошеньки в этом не смыслишь, но тебе чертовски повезло,
что ты не только выкарабкалась, но даже опять заковыляла на своих лапках.
Ренего запускает палец в нос, потом тычет им в мою сторону.
Простодушная, невозмутимая пай-девочка, я ужасно убедительно натягиваю на
себя простыню.
- Надеяться на лучшее тебе не приходится. Но ты должна опасаться
худшего. Веди себя со своим спинным мозгом очень дипломатично. Спинной мозг,
перенесший такие манипуляции, как твой, остается крайне чувствительным. Мне
совсем не нравятся ни твои головные боли, ни скованность, которую ты
ощущаешь последнее время в руках.
- Никаких ротаторов, - постановляет Матильда. - Никаких пишущих
машинок.
Ренего осматривается и продолжает ворчать:
- Невеселая у тебя комната! И как только ты можешь тут жить?
А сам, наверно, припоминает детскую на набережной Альфор. Та комната
была побогаче, но тоже пустая, куклы туда не допускались.

Jul

девяти вечера. Я сразу же ответила вам, что это будет нелегко. Ведь
благотворительное учреждение может принять его только на полное попечение. А
найти такого человека, который:
Мадам Дюга предоставила этой гипотезе повиснуть в воздухе. Несмотря на
все тактические ухищрения, проблема была ясна, вызов требовал немедленного
ответа. Нескладная, неспособная составить фразу, стоящую того, чтобы быть
брошенной в эти прения, в которых решалась ее судьба, Берта Аланек только
тупо смотрела на каждого говорящего. Ребенок облизывал свой леденец. Я
сидела, насупившись, на краешке стола и не шевелилась. В силу своей
порядочности и отчасти по расчету (воззвать к духу Противоречия всегда
невредно), мадемуазель Кальен выступила в защиту противоположной точки
зрения:
- О частном лице нечего и думать. Людей, желающих усыновить больного
ребенка, сейчас немного, а делающие это компенсируют себя, по крайней мере,
тем, что получают взамен безраздельную привязанность. Ну, а в этом случае?
Заботиться о мальчике, взвалить на себя все неприятности, связанные с его
состоянием: чтобы каждый день возвращать его матери? Это значило бы
требовать слишком многого. Тем более что при болезни Литтла прогнозы всегда
довольно туманны:
- Ну, это уже детали.
Наступила пауза, заполненная поощрительными улыбками, и я залилась
краской. Как нещадно я себя распекала! Опять твои штучки, балда ты этакая!
Вечно брякаешь, что взбредет в голову. Теперь эта короткая реплика, одна из
тех, которые ты так легко бросаешь, не подумав, будет истолкована как
изъявление согласия. Черт знает что! У тебя нет ни малейшего желания
связывать себя этим больным ребенком. Правда, сама идея тебе льстит. Видимо,
за прошедший месяц ты снискала уважение здешних дам. Только это не бог весть
какая пища для твоей маленькой гордыни. Право же, какая ей радость, если
тебя будут считать способной на героизм? Тем паче на героизм такого рода:
для меня самоотверженность не сладкое блюдо, как для некоторых. Для меня
она: Право, я не очень-то знаю, что она для меня. Во всей этой истории ясно
лишь то, что инициатива исходит не от меня, что мне ее навязывают. И с
какими предосторожностями! Ах, вы решили сыграть на моем характере,
сударыни! Теперь мой ход.
- Если я правильно понимаю: - начала я, еще не очень-то представляя
себе, к чему веду.
Улыбки на их лицах стали еще более умильными. Тут я неожиданно перешла
к иронии и, указывая им на свои - ноги, воскликнула:
- Если я правильно понимаю, вы хотите подарить мне то, что у меня уже
есть!
- Но, деточка, ведь мы же вас ни о чем не просили: У мадемуазель Кальен
стал такой пришибленный вид, что я почувствовала себя дрянью.

Jul

- О пятилетнем ребенке, страдающем болезнью Литтла.
Литтл: Это мне ничего не говорило. Мадемуазель Кальен встала из-за
стола.
- В самом деле, Женевьева, мы не можем так долго держать в приемной
мальчика и ею мать. Придется сказать им, как обстоит дело, и отослать домой.
Спектакль разыгрывался без запинки. Секунды три спустя из-за кулис
вышли главные актеры. Первой появилась мать. В шляпе колоколом, из-под
которой выбивался наружу редкий пар волос, ее голова, круглая, как у всех
бретонок, напоминала суповую миску. На ней был уродливый зеленоватый жакет,
надетый поверх блузки из черного сатина в мелких сиреневых цветочках,
который так обожают деревенские женщины. По настойчивости ее взгляда и
улыбки я сразу поняла, чего она от меня ждет. Мои брови протестующе
сдвинулись - не люблю, когда мне навязывают готовое решение. Но вот появился
шатающийся на тонких ножках ребенок, которого мадемуазель Кальен
поддерживала за плечи. Его коленки были прижаты друг к другу, а изогнутые
дугой ноги раздвинулись так, что повернутые внутрь ступни касались пола лишь
краем подошвы. Он не мог поднять голову и упирался подбородком в грудь, а
поэтому глядел исподлобья и выставлял напоказ очень прямой и очень белый
пробор, разделяющий его белесые волосы. В остальном он - чистенький,
румяный, в сером полотняном переднике с красной каемкой - ничем не отличался
от других детей и в кроватке, вероятно, не привлекал особого внимания.
Несомненно, привыкший переходить от врача к врачу, мальчонка не проявлял
никакого беспокойства и держал перед собой, как дротик, леденец на палочке,
еще не вынутый из целлофановой обертки. Пока я рассматривала его,
мадемуазель Кальен вернулась к своему письменному столу и усадила мальчика к
себе на колени.
- Вкратце положение дел таково. Вы, мадам, одна с ребенком:
, - признала , в то время как мадам Дюга кивала
головой в знак одобрения такой деликатной формулировки. на
языке благотворительности означает .
- Вы живете здесь и работаете судомойкой в столовой тринадцатого
округа, куда можете брать ребенка с собой. Но эта столовая через две недели
закрывается. Мадам Дюга нашла вам аналогичное место в Кретей, где вы должны
приступить к работе двадцатого ноября. К несчастью, Клоду находиться там не
разрешают. У вас нет ни родных, ни соседей, которые могли бы заботиться о
нем в течение рабочего дня. У вас нет средств, чтобы нанять сиделку, и вы не
хотите помещать его в приют:
, - головой и рукой подтвердила мать, все время сохраняя молчание.
Эстафету приняла мадам Дюга:
- Короче говоря, вы попросили нас пристроить его в какое-либо
благотворительное учреждение района на шесть дней в неделю, с шести утра до

Jul

x x x

Медицинская сестра и жена сторожа приветствовали меня с небрежностью
занятых людей, увидевших коллегу: одна - взглядом, вторая - кивнув носом. За
этот месяц в Центре меня начали признавать своей. Больные и даже просители -
по крайней мере те, кто получил помощь, - дарили мне заискивающее,
назойливое , которое они приберегали для распределяющих манну
небесную и для их ближайших помощников. Никто уже, кроме самых редкостных
недотеп, не бросался мне помогать, предоставляя самой скользить по паркету
коридора, на котором мои палки с резиновыми наконечниками оставляли мокрые
кружки.
Я открыла дверь без стука и бросила в комнату краткое - одно
на всех присутствующих. Мадемуазель Кальен, как всегда в шляпке, сидела за
своим письменным столом, погруженная в размышление, и ковыряла в ухе
указательным пальцем. За спиной у нее стояла ее сослуживица, уполномоченная
по району Кретей - мадам Дюга, маленькая женщина с рыжими волосами, которые
горели пожаром на ее плечах.
- Как удачно! Вот и она сама.
По-видимому, разговор шел обо мне. Какой? Я предусмотрительно явилась
без своих подпорок, оставив их за дверью. Держа в одной руке пакет
(выполненная работа), второй я оперлась на перегородку и скользнула к
письменному столу. Мадам Дюга, полагая, что совершает доброе дело, хотела
было пододвинуть мне стул. Но мадемуазель Кальен, более деликатная - или
лучше осведомленная, - удержала ее руку. И в самом деле, внимание такого
рода мне удовольствия не доставляет.
- Сегодня народу не слишком много, - заметила я.
- Да, - согласилась мадемуазель Кальен. - Но одна неразрешимая проблема
отнимает больше времени, чем двадцать обычных дел. Здравствуйте, Констанция.
О-о! Какая у вас горячая рука!
- Вот ваши карточки. Я привела их в порядок. Это оказалось делом
немудреным.
- Быть может, сегодня у меня найдется для вас что-нибудь поинтереснее.
Она повторяла мне это уже и прежде - раз двадцать. Но сейчас обе
женщины странно переглянулись. Их молчание было многозначительным. Я успела
наклониться и посмотреть на папку, которую мадемуазель Кальен нервно
перелистывала, - на плотной розовой обложке стояло только выведенное красным
карандашом имя - Аланек Клод. Розовая обложка - ребенок. Красный карандаш -
больной.
- В конце концов. Мари, ну что мы можем поделать? - пробормотала мадам
Дюга, вертя вокруг пальца обручальное кольцо.
- Ничего.
Создавалось впечатление, что и вопрос и ответ были подготовлены
заранее. Мари Кальен отодвинула папку. Я боком присела на краешек
письменного стола и постучала пальцем по обложке.
- Можно узнать, о чем речь?

Jul

5

Белесое небо, на котором медленно вились серые облака, опрокинулось над
предместьем огромной хризантемой. Ливень, не помешавший нам, Матильде и мне,
отправиться вчера на кладбище Шмен Вер, где покоятся останки наших
родственников, перевезенные из Нормандии, сегодня превратился в мелкий
дождик. Он падал сплошной пеленой, а теплый ветер, как пульверизатор, то и
дело обдавал мое лицо мелкими брызгами.
Я вышла из церкви Сент-Аньес. После первого причастия (которое,
впрочем, было уступкой обычаю, способом достойно отметить первые десять лет
жизни, предлогом нарядиться и вкусно поесть) я никогда больше не входила в
церковь, чтобы молиться. Тем не менее в эту я заглядывала довольно часто.
Чтобы побыть наедине с собой. Чтобы передохнуть. Чтобы согреть взор
удивительным великолепием витражей этой современной Сент-Шапель. После того
как наша семья разорилась, я приобрела порок, иногда свойственный беднякам:
оставаясь притязательными даже в бедности, они жадно набрасываются на
общественные памятники. Мне нравится обладать красотой, которая мне не
принадлежит и не обременяет меня никакими обязанностями собственника.
Преодолев порог, я добралась до своей заржавелой колясочки и снова
покатила вниз по набережной Альфор, к Центру социального обеспечения на
площади Франсуа. Съежившись в блестящем от дождя плаще, я медленно работала
рычагами. Да, медленно. Официальная причина: я должна беречь свои силы,
поскольку теперь в них нуждаются другие. Действительная причина: для моих
негибких рук с ватными бицепсами стала теперь
мучительным испытанием.
В виде исключения - наверное, потому, что накануне, на кладбище, мои
воспоминания опять пробудились, - я позволила себе повернуть голову,
проезжая мимо дома. Нашего дома. Того, который я называю . Хотите - верьте, хотите - нет, но за многие годы я на
него ни разу не взглянула. А увидев опять, вздохнула. Новый хозяин надстроил
его. Этот вандал оборудовал на крыше террасу, сменил ограду, осквернил фасад
густой розовой краской. Какая удача! Ведь благодаря всем этим кощунствам
никто не посягнул на мой чердак, никто после меня не наслаждался запахом
перьев и сена, идущим от гнезд, которые птицы упорно вили на балках,
пыльными фильтрами паутины, деревянными прищепками, висевшими на веревках,
как восьмушки на нотных линейках. До чего глупо было бояться! Несмотря на
всю солидность камня, дома моей резвой юности уже нет. Даже дома и те не
допускают свиданий через десять лет. Вещи хранят верность не дольше, чем
люди. Я прибавила скорость. Но чересчур. Так что, подъехав к Центру,
почувствовала себя совсем плохо и, прежде чем взобраться на крыльцо, была

Jul

x x x

Четверть девятого. Наконец покидаю телефонную кабину, расплачиваюсь за
минеральную воду и, прихрамывая, ретируюсь под недовольным взглядом
угольщика. Нуйи ответил:
Где уж мне понять, как важны эти . Что касается Максима де Рей,
то его мать . От таких скудных
результатов могут опуститься руки. Старые обещания - старый хлам. Только
такая идиотка, как я, может возмущаться по этому поводу.
Теперь мне осталось лишь перейти дорогу. Уличный фонарь ярко освещает
фасад дома, позволяя даже рассмотреть дату постройки, выведенную па
треугольном фронтоне подъезда, - год 1794-й. Пожалуй, моя юность и мои ноги
относятся к той же эпохе. Я завидую великолепной стройности колонн в стиле
Директории, поддерживающих фронтон, и бросаю враждебный взгляд на свое
инвалидное кресло, стоящее под лестницей между двумя детскими колясками.
Сегодня вечером я едва тащусь. Ужасная мигрень тисками сжала мою голову.
Тупая невралгическая боль, спускаясь, пробралась в правое плечо. Почему
именно в плечо? Наверное, это просто мнительность. Кончай ныть, детка!
Шагай, шагай! Нечего жалеть хромоногих утят! Карабкайся наверх по лестнице.
Сегодня ты набегалась, и поэтому тебе позволяется держаться за перила.
Поторопись - Матильда, наверное, уже надулась.
Так оно и есть! Взмыленная, добираюсь до нашей площадки. Еще не успев
войти, говорю тоненьким голоском:
- Я немножко запоздала, тетечка:
Матильда не отвечает. Сама она уже поужинала, а мне демонстративно
оставила на клеенке две тарелки - с супом и моей долей фасоли. Она старается
не смотреть на меня. Под толчками глубоких вздохов
перекатывается то вправо, то влево - признак предельного осуждения. Впрочем,
очень скоро тетя отправится к себе в комнату, холодно буркнув мне сквозь
зубы: .
Я тоже охотно отправилась бы спать. Но об этом не может быть и речи.
Надо считывать отпечатанную Матильдой работу - дело не должно страдать из-за
моих безрассудных затей. Надо напечатать письма, чтобы напомнить об
условленной встрече бывшим лицеистам, не имеющим телефона или живущим в
провинции, и, наконец, надо выполнить поручение мадемуазель Кальен.
Не отрываясь от еды, я с мучительным усилием начинаю стенографировать.
Онемевшее плечо, одеревенелые пальцы. Я трясу рукой.
Суп холодный. Должно быть, тетя страшно
сердится, если она не стала его разогревать!.. Итак, Значки, выводимые
моим карандашом, - настоящие закорючки, их едва можно расшифровать. В глазах
у меня рябит. Что же я за тряпка! Но хотя этот бородач Ренего и предписал
мне ежедневно двенадцать часов постельного режима, - посмотрела бы я на него
сейчас! - хотя папаша Роко трижды примется стучать в перегородку, хотя меня

Jul

кряду. В самом деле, никаких оснований: я пью аперитив раз в год, а Матильда
покупает свой уголь не у него.
Прошло четверть часа. Телефон все еще занят. Хотя кафе понемногу
пустеет, но механик из соседнего гаража, лучший клиент, оставив из мелкого
тщеславия дверь приоткрытой, не перестает изрекать пошлости горничной по
номеру Майо 12-12. Полчаса! Наверное, Матильда с ума сходит там, наверху,
рисуя себе уличные катастрофы, тело племянницы, превращенное в месиво под
тяжелым кочесом грузовика. Наверное, при малейшем шуме она бросается к
лестничной клетке, прислушиваясь, не стучат ли по ступенькам палки.
Наконец с пятью жетонами в кулаке я попадаю в телефонную будку.
Приподняв платье, усаживаюсь на комбинацию. Набираю первый номер - Сюффрен
16-30. Не так, как люди небрежные, которые вращают диск указательным
пальцем, не доводя его до упора. Не так, как жеманницы, использующие средний
палец, а то и мизинец. Я предпочитаю большой палец - он сильнее других и
действует медленно, но основательно. Весьма медленно, потому что - странное
дело - в последнее время мои большие пальцы утратили гибкость и, быть может,
по этой причине я и пользуюсь ими - чтобы наказать их. Но о чем я,
собственно, собираюсь говорить? Я ничего заранее не придумала: когда хочешь
во что бы то ни стало произнести тираду вместо того, чтобы использовать
возможности диалога, всегда начинаешь путаться в словах.
Номер занят. Удар кулаком по боку автомата, не сразу вернувшего жетон,
и я вызываю Центр 85-05. Трубку снимают после первого же гудка.
- Алло! Мосье Жан Арак?
Бульканье. Шипенье. Прорезывается сдавленный голос, бросает: , просит повторить имя, наконец, расслышав, сразу становится
серьезным, смущенным.
- Лейтенанта Арака? Бывшего квартиранта?.. Как! Разве вы не знаете?
Ведь об этом писали в газетах, мадам. Полгода назад лейтенант Арак уехал в
Индокитай и почти сразу же был убит, когда транспортная колонна подверглась
нападению между Сайгоном и Дала.
Встанем. Это самое меньшее, что мы можем сделать. Аккуратно вешаю
трубку и мгновение не шевелюсь. Вот кто сказал все. Он уже ничего не
добавит. Однако надо еще раз позвонить по номеру Сюффрен 16-30.
Нас очень удачно соединили. Никакого треска на линии. Опять женский
голос, на этот раз кокетливый, поющий , как .
- Попросите к телефону мосье Гонзага Луэ.
- Кто его спрашивает?.. По какому вопросу?..
- Мое имя вам ничего не скажет, мадам. Я сестра бывшего соученика
господина Луэ. Я только хочу напомнить ему об обещании, которое он дал
десять лет назад и которое сейчас пришло время выполнить.
Кто угодно, даже глухой, услышал бы реплику в сторону, произнесенную у

Jul

4

В тот вечер директора я не застала: он получил это назначение недавно и
теперь переезжал на свою новую квартиру. Отправиться в лицей на следующее
утро я не могла: Матильда выполняла срочный заказ. Мне удалось ускользнуть
из дому только около четырех. В лицее директор заставил меня прождать сорок
минут, чтобы в конце концов отослать к заведующему учебной частью, а тот, в
свою очередь, передал меня старому преподавателю, занимающемуся всем, что
касается бывших выпускников. К счастью, этот преподаватель еще помнил
Марселя.
Из-за этих тридцати шести он, несмотря на всю
странность моей просьбы, и не отказался сообщить мне адреса.
Всего одиннадцать. Одиннадцать из двадцати семи. К тому же это были
старые адреса, в большинстве случаев десятилетней давности и, наверное, уже
не соответствовавшие действительности. Заехав к Миландру, я сумела раздобыть
двенадцатый - адрес Сержа Нуйи. Я знала, что после войны он поселился где-то
на берегу Марны. Я смутно припоминала широкоплечего мальчика в зеленых
вельветовых брюках, который иногда дергал меня в метро за волосы, а позднее
организовал своего рода черный рынок - перепродажу домашних заданий.
(Марсель добывал карманные деньги, продавая переводы с иностранного языка по
пять франков. А Нуйи перепродавал их по десяти.) Люк не хотел давать мне его
адрес.
- Ну нет, чей угодно, только не его! Он как был подонком, так и
остался. Оправдал все возлагавшиеся на него надежды. Это самый беспардонный
спекулянт в районе.
Тем больше оснований его позвать. По крайней мере, этому будет что
выложить. Я приставала к Люку до тех пор, пока наконец не вырвала у него
трех слов: Жуэнвиль, Канадский проспект.
От Миландра - на почту: , - сказал бы всякий
обычный человек. Но представления о времени следует пересмотреть под углом
зрения паралитиков и улиток. Когда я добралась туда, телефонная книга,
разумеется, была занята - какой-то коммивояжер отмечал галками длиннющий
список номеров. Он уступил ее мне не раньше чем выкурил две сигареты. Наведя
справки и довольная тем, что нашла пять номеров (неплохая средняя цифра,
если считать телефон внешним признаком достатка), я направилась было к
дежурной: Конец рабочего дня. Нечего и думать о том, чтобы
уговорить телефонистку, эту трещотку с ярко накрашенными губками, которая
уже сбрасывала серый рабочий халат, торопясь на свидание.
. И
я помчалась: Если можно так сказать. Но семь часов - время аперитива. А во
время аперитива бар переполнен, и телефонную будку берут приступом. Даже в
случае крайней необходимости - а это был не тот случай - у Фирмена не было
никаких оснований пропустить меня вне очереди, тем более для пяти звонков

Jul

Напоминания о моем состоянии мне не нужны: я слишком хорошо помню о нем и
без того.
Мадемуазель Кальен вздрагивает. Серые перчатки нервничают. Раздуваются
крылья учуявшего бунт носа. Но ведь твердость - не правда ли? - тоже может
стать одной из форм сочувствия.
- Вы себя знаете, но не принимаете. А между тем вам было бы легче:
Увы! Меткие ответы - мой худший порок.
- Конечно, легче. Но я не люблю того, что легко. И я спрашиваю себя:
почему от инвалидов и бедняков всегда требуют, чтобы они принимали свое
положение, а не забывали о нем?
- Принять себя - значит заслужить право быть собой.
- Велика заслуга поддакивать всему, что нас принижает!
- Не надо громких фраз.
К счастью, я сумела удержаться от резкости: , - в конце концов эта особа желала мне добра и не заслужила
такого отношения. Мадемуазель Кальен, запыхавшись от долгой перепалки, к
которой ее отнюдь не подготовили вкрадчивые благословения и хныканье обычной
ее клиентуры, опустила веки с видом обескураженной святой. Готовясь уйти,
она проверила, все ли пуговицы застегнуты. Но деликатность удержала и ее
тоже.
- Послушайте, дитя мое, меня послали сюда, чтобы вам помочь. По крайней
мере, я так полагала. Чудес мы не творим, но иногда облегчаем людям жизнь.
Если вам что-нибудь надо, скажите.
- Мне ничего не надо.
Смягчившись (несмотря на это ), испытывая некоторое смущение
и понимая, что совесть моя не совсем чиста, я постаралась сделать свой отказ
менее категоричным:
- Конечно, после смерти моего отца наше материальное положение
изменилось. Но тетя сумела достать пишущую машинку и ротатор, и они дают нам
средства к существованию. Кроме того, я получаю небольшое пособие по
инвалидности. Маленькая квартирная плата, немного изворотливости и скромный
рацион одиноких женщин:
Ответная реакция как нельзя лучше: моя посетительница уселась на стуле
более основательно. Наши улыбки встретились. , -
призналась одна. . Вдруг мадемуазель Кальен сощурила один глаз, словно прицеливаясь.
- Вы живете не одна. Не будьте чересчур бескорыстной.
Эта нескладеха попала в самую точку! Ничто и никогда не смущало мою
душу так, как самопожертвование Матильды. Явно воодушевленная своим успехом,
мадемуазель Кальен продолжала наступление.
- Я вам ничего не приношу, это решено. Но позвольте мне что-нибудь с
собой унести. Чуточку вашего доверия:
Как легко меня этим подкупить! Я почувствовала, что моя скованность
проходит. Поколебавшись с секунду, я бросилась в словесные хитросплетения
так же решительно, как раньше - в волны Марны:
- Пожалуйста! Так вот: единственный способ помочь мне - это указать,
как я могу еще оставаться сама собой.

Jul

3

Передо мной сидела мадемуазель Кальен, особа неопределенного возраста,
в черном костюме, перчатках, шляпке мышиного цвета, с портфелем из
чешуйчатой фибры под мышкой. Сидела в позе, свойственной людям, для которых
благотворительные визиты - профессия: довольствуясь самым краешком стула,
только касаясь его, уже готовая бежать к другому стулу, по другому адресу. Я
говорю об этом со знанием дела! Тот, кому выпало быть инвалидом, имеет
возможность повидать благотворителей всех сортов. Подобно тому как
существует тип мясника или молочницы, существует и общепринятый тип
милосердной дамы.
Матильды нет - ее неожиданно вызвали по срочному делу к клиенту, - и
мадемуазель Кальен вот уже четверть часа изрекает избитые фразы утешений,
журча, словно ручеек с тепловатой, непригодной для питья водой. Я, как
обычно, заняла оборонительную позицию, уйдя в свою неблагодарность, и, не
произнося ни слова, вежливо киваю головой, снова и снова поражаясь тому, как
жалость, тягостная даже тогда, когда ее проявляют близкие люди, становится
совершенно невыносимой, когда ее не оправдывают дружба или родство.
- Значит, вы и в самом деле отказываетесь от моего кота? Но ведь кот -
идеальный компаньон для хронического больного: верный, малоподвижный,
привязчивый. Раньше этот кот жил у восьмидесятилетней старушки, больной
раком, которую мы вынуждены были отправить в приют для неизлечимых.
Кот восьмидесятилетней старухи и малоподвижный! Кот по мерке для
паралитика. Одним выстрелом убить трех зайцев: спасено котов - один,
успокоено неизлечимых больных - одна, щедро одарено Констанций - одна! Моя
покровительница продолжала настаивать:
- Очень красивый кот, знаете, очень нежный, очень чистоплотный и очень
хорошего здоровья:
Шутка достаточно затянулась. Наконец я открыла рот:
- Нет, благодарю вас. Будь ваш кот гадкий или паршивый, он еще мог бы
меня заинтересовать. Но на кота - совершенство легко найдется желающий. Он
во мне не нуждается.
Мадемуазель Кальен казалась сбитой с толку.
Эта девчонка путает роли, испытывает натренированное терпение.
- Тогда, может быть, я принесу вам книги? У нас есть хорошие романы и
несколько отличных пособий для самообразования, которые были бы вам
небесполезны. Вы много читаете?
- Не очень. Четыре-пять книг в год. Это почти все, что стоит читать.
Современная литература занимается проблемами, которые кажутся мне или
скучными, или надуманными. Что касается трудов, предназначенных специально
для инвалидов, то я никогда не беру их в руки: Пускай любитель дынь читает
, а холодный сапожник - : Но
паралич не профессия. И еще меньше любительское занятие, ручаюсь вам.

Jul

клеенчатом переплете: .
- О чем письмо? - пробормотала Матильда, когда любопытство взяло у нее
верх над щепетильностью.
- Лицей приглашает Марселя на встречу выпускников.
- Бедняжечка!
Ну нет! Только без нытья! Поверх головы тети я обратилась к Миландру,
как в дни нашей юности:
- Ты пойдешь, Филин?
Люк пожал плечами. Я продолжала настаивать:
- Но ведь выпуск тридцать восьмого года - ваш выпуск: словом: твой.
- Да, - согласился он. - Ну и что из этого? Хотя, понимаешь, вечером
после устного экзамена по философии мы дали друг другу что-то вроде клятвы.
Мы поклялись прийти на этот юбилей, а потом собраться в , в
подземном зале - знаешь, в том, с аквариумами - чтобы встретиться, моя
дорогая, и об-ме-нять-ся о-пы-том! В восемнадцать лет обожают громкие фразы!
Я подняла руку, стараясь заставить его замолчать. Но Люк уже закусил
удила.
- Если говорить об опыте, то, надо признаться, мы его получили сполна.
Война, трупы, разрушенные города, плен, упущенные возможности, незаконченное
ученье, в большинстве случаев загубленное будущее: что за прелестные темы
для легкой беседы! Нет, право, не думаю, что все мы еще хотим рассказывать
друг другу о своих успехах. Даже те, кто чего-то добился в жизни, - два-три
человека, не больше, и то одному богу известно, как они это сумели! - даже
они, и прежде всего они, не придут исповедоваться, как им это удалось. К
тому же мы забыли друг друга, жизнь расшвыряла нас в разные стороны: я в
какой-то мере поддерживал знакомство с тремя-четырьмя парнями, которые,
насколько мне известно, корпят в конторе или продают зубную пасту. Да и само
место не подходит для встречи: в зале с рыбками теперь ресторан.
- Ну, это уже мелочи.
Меня удивил собственный голос. Но Люк, не обратив на него внимания,
продолжал громоздить одно на другое возражения, которые выдавали его страх -
вполне оправданный - послужить для своих бывших соучеников выгодным фоном. Я
его уже не слушала, Я напевала - про себя. И при этом машинально вырезала из
картофелины нечто вроде головы монаха, оставляя часть кожуры для капюшона и
две черные точки для зрачков. Но главное, я прикидывала. Задумано неплохо,
не правда ли? Неплохо. И только часы у соседа внизу, пробив двенадцать раз,
вывели меня из состояния оцепенения. Я увидела, что Люк наконец собирает
свои рисовальные принадлежности.
- Я убегаю, - сказал он, одним рывком запирая от пояса до воротника
застежку->молнию> на своей ужасной куртке.
Истолковав мое молчание по-своему, он подошел ко мне ближе и положил на
мою руку свою грязную ладонь, от которой пахло льняным маслом.
- Ты в самом деле хочешь, чтобы я пошел на этот вечер?
Я ответила не сразу.

Jul

заглушая гудки. Невозможно разобрать, какое время показывают ажурные
башенные часы на церкви Сент-Аньес, растворившейся в тумане по другую
сторону набережной. Этот своеобразный компресс, под которым умирала осень,
это преходящее уничтожение пространства и времени подействовали на меня
успокаивающе, и на какое-то мгновение я почувствовала удовлетворение от
того, что живу, стою прямо, опрятная, одинокая, спрятавшаяся в свое платье.
Хлопнула дверь, и шаги Миландра разрушили очарование.
- Только одно письмо, - сказал Люк, - да и то по ошибке, адресованное
бедняге Марселю. Где Констанция?..
- Дуется.
Я вернулась в общую комнату (ту, что прозвала ).
Тетя освободила стол от бумаг, переложив их на комод, и поставила на клеенку
корзину с овощами. Я не выношу сидеть без дела и поэтому, вооружившись
кухонным ножом, схватила картофелину.
- Прочти его. Люк, - коротко попросила я.
- Не надо, - запротестовала Матильда. - Писем, адресованных мертвецам,
не читают. Я всегда сжигала письма, которые приходили на имя бабушки после
ее кончины.
Не выпуская тряпки из рук, она принялась разыгрывать дуэнью из
трагедии. Выбившаяся из пучка сальная прядь моталась с одного плеча на
другое. Глубокие вздохи поднимали и опускали огромную грудь, прозванную нами
и разделенную на две половины ручейком серебряной шейной
цепочки. Люк в нерешительности грыз ноготь большого пальца.
- Читай же, - невозмутимо повторила я, срезая со своей картофелины
толстую и широкую спираль кожуры.
Люк выбрал компромиссное решение и, положив письмо возле меня, шепнул
Матильде в виде извинения:
- Это письмо под копирку: Вчера я получил такое же.
Тетя нахмурилась и ушла за ножом для чистки картофеля, а потом за своим
незаменимым резиновым кругом, на котором она вынуждена сидеть из-за
геморроя. Усевшись, она буркнула:
- В конце концов дело твое: Но как ты чистишь! Послушай, не срезай так
помногу! Какие у тебя стали неловкие руки!
Смерив ее взглядом, я подумала: .
Потом я распечатала конверт, и из него выпал листок желтоватой бумаги -
бланк лицея Жан-Жака Руссо. Текст, размноженный на ротаторе, украшала
подпись, сведенная к росчерку в форме кнута. Письмо было кратким:

Коротким движением я скомкала письмо в кулаке. Моя рука нервно мяла
бумажный мячик ! То была пора, когда я, живая - вся живая, -
посещала курсы Севиньи. Пора плоских чернильниц, до краев наполненных
красновато-коричневой бурдой, черных лакированных пеналов (шедевр имитации
японских лаков), толкотни и беготни по переходам метро. Пора быстрых решений
и прекрасных иллюзий, итогом которых было признание, доверенное тетрадке в

Jul

x x x

Без четверти двенадцать я чихнула. Как можно неприметнее: просто звук
, произнесенный в нос и почти заглушенный носовым платком. Тем не менее
Матильда повернулась всей своей массой и, погрузив подбородок в
многочисленные складки на шее, подрагивая бородавкой на веке, долго меня
рассматривала.
- Интересно, где это ты схватила насморк? Последние две недели ты все
время кашляешь!
Я пригнулась и сделалась совсем маленькой. Я ждала. Но тетя уже
говорила о другом:
- Люк, спустись за почтой. Сегодня утром консьержка к нам не
поднималась.
Миландр, не угадавший в себе призвания мальчика на побегушках, не
заставил повторять просьбу и ушел, волоча свои плоскостопные ноги. Вздохнув,
Матильда протянула руку к деревянной чашке с булавками и скрепками.
- В прошлом месяце ты чувствовала себя куда лучше, - грустно говорила
она, аккуратно скрепляя экземпляры. - А теперь что-то не ладится. Да, да, я
прекрасно вижу, что-то не ладится. Ты: ты:
Широко раскрыв рот, она глотнула слово из пустоты и потом выплюнула его
вместе с брызгами слюны:
- Тебе скучно, девочка!
Второе издание: Миландр мне это уже говорил. Я нахмурилась. Если мне не
закатят сцену, то что-нибудь начнут предлагать. Что еще изобрела моя слишком
добрая тетя с ее мелочной, не знающей предела опекой?
- Я встретила нашу районную уполномоченную по социальному обеспечению.
Мы говорили о тебе. Ей так хотелось бы тебе помочь:
- Уволь меня от этого, пожалуйста!
Ухватившись за спинку стула, я разом поднялась на ноги. В подобных
случаях, когда я хотела положить, конец всякому обсуждению, у меня был
только один способ: прикинуться оскорбленной и удрать в свою комнату. Мое
неодобрение выражалось уже тем, как я волочила парализованную ногу, не
скрывая своей хромоты.
- Мадемуазель Кальен придет сегодня вечером, - поспешила добавить
Матильда.
Толкнув дверь, я была уже у себя, в комнатке, которую выбрала потому,
что она самая маленькая из наших трех комнат в мансарде - настоящая келья,
выложенная плитками морковного цвета, обмазанная ослепительно белой
штукатуркой, без всяких рамок, безделушек, двойных занавесок и печки,
меблированная только железной кроватью и шкафом из неполированного бука. Я с
облегчением погрузилась в эту пустоту, которая помогает мне отдохнуть от
беспорядка общей комнаты, от болтовни, от чрезмерной заботливости тети. Я
подошла к окну и тыльной стороной руки протерла запотевшее стекло. Неба уже
совсем не было видно. Тучи опустились на самые крыши, блестящие от
стекающего с них дождя. Вдали, между домами улицы Блан, едва угадывалась
Марна: река из ваты текла к Парижу над рекой из ртути, затопляя баржи и

Jul

2

Влажные, чуть выщербленные по краям шиферные крыши за окном были такого
же синего цвета, как и пробитая лента пишущей машинки. Дождь по крыше и
пальцы Матильды на клавишах старого мягко выстукивали минорные
гаммы. Каждые пятнадцать секунд раздавался звонок ограничителя. Унылый скрип
оповещал о возвращении каретки к упору, о который она ударялась почти без
шума. И опять слышалось неутомимое мягкое постукивание никелированных
клавиш. Сорок пять слов, четыре строчки, восемнадцать вдохов и выдохов в
минуту. Раз навсегда установленный ритм. Раз и навсегда установлены также
потери скорости из-за откашливаний - отметок времени в тишине - или из-за
движений бедрами, когда Матильда усаживается поудобнее на своей надувной
подушке. Раз и навсегда установлены даже две непременные опечатки на
страницу и минута, отводимая аккуратному стиранию ластиком через одну из
дырочек в красной пластмассовой трафаретке, любезно прилагаемой к товару
поставщиком копирки.
А я считывала материал. Не люблю поднимать голову от работы, но
молчание тети начинало меня тревожить. Как правило, у болтливых людей
молчание - признак гнева. Неужели Люк после двух недель размышлений все-таки
ей рассказал? Тем не менее профиль Матильды оставался обычным: притворно
суровый и деланно-торжественный, в стиле Людовика XIV, отягощенный пучком и
бородавкой на веке; уродливые, обвислые, как у разжиревших кроликов, складки
на шее переходили в бесформенную студенистую массу, втиснутую в корсаж. Как
и всегда, масса эта постепенно оседала на стуле и, казалось, плавилась, пока
каждые пять минут резкое движение плечами не поднимало ее, принуждая снова
бороться с жиром, утомлением и бедностью. Я подумала: . И со смутным
ощущением вины опять принялась за считку.
- Поверни-ка голову, я нарисую тебя в три четверти. Ах, правда, ведь он
же здесь, неизбежный Миландр! Я его уже больше не замечала. Покусывая свои
карандаши, он в сотый раз пытался нарисовать мой портрет. Если не говорить о
некоторых возможных вариантах, я, даже не глядя, хорошо представляла себе
это выдающееся произведение искусства: голова анемичного ангела с
соломенными волосами, розовыми губами типа и синими
неправдоподобными зрачками, упавшими на бумагу, как мыльные пузыри в белый
соус. При мысли, что этот портрет просто выражает его характер, что он, сам
того не сознавая, смеет навязывать мне лицо, отвечающее его собственным
жалким вкусам, я почувствовала, как во мне проснулся демон доброго совета.
- Неужели же тебе совершенно нечего делать? Мне казалось, что ты
получил заказ.
Прежде чем ответить, Люк вытащил изо рта сначала два карандаша, потом
окурок.
- Заказ от книжного магазина с улицы дю Пон на почтовые открытки: сто

Jul

x x x

Так же, как по дороге сюда, я самостоятельно добираюсь до коляски,
сажусь - увы, не слишком быстро! - и берусь за рычаг. Опережая жест
Миландра, я уточняю:
- Чур не подталкивать, слышишь? В детстве я обожала вертеть ручку
кофейной мельницы. Подумаешь, какой труд - промолоть три километра!
Я улыбаюсь во весь рот и более или менее выпрямляюсь. Более или менее,
потому что у меня болит спина, и, главное, я не очень довольна собой. Я еду
медленно, вдоль самого тротуара. Я не напеваю. Очарование исчезло,
настроение упало. Есть чем гордиться - чемпионка паралитиков по плаванию
брассом на дистанцию в полметра! Еще один смехотворный опыт. После всех
прежних многочисленных , которые, когда вспоминаешь о них потом,
кажутся совершеннейшей ерундой. Вчера - а ну, тяни сильней! - это была
попытка подняться по веревке с узлами. Тоже мне матрос! Позавчера одна моя
знакомая решила просто так, для пробы, походить на руках. И эта моя знакомая
основательно приложилась, угодив носом в таз с водой для посуды, оставленный
Матильдой на полу. В самом деле, чего я хочу, что я пытаюсь доказать? Мне
давным-давно известны пределы моих возможностей. Давным-давно я достаточно
точно оценила оставшиеся в моем распоряжении средства. Разумеется, каждый
человек волен давать себе определенные задания, проверяя собственные силы:
это единственное, в чем преуспевают самоучки. Но от таких экспериментов, от
одного только желания до чуда еще слишком далеко. А если бы на этот раз я
потерпела неудачу? Если бы я глупейшим образом утонула, подарив сорок восемь
кило фиолетового мяса лопастям турбин или затворам шлюза? Или еще того хуже:
если бы меня подобрала красная спасательная лодка и мне пришлось бы давать
какие-то немыслимые объяснения, прикинуться чокнутой? Я оборачиваюсь, бросаю
взгляд на Миландра, который идет следом за мной - тихий, молчаливый,
ограничиваясь тем, - вот хитрец! - что укорачивает шаги.
- Ты считаешь меня кретинкой, да?
Люк слегка приподнимает одно плечо и осторожно отвечает:
- Тебе скучно.
Я стискиваю зубы. Скука - какое унизительное оправдание! Скука! Как это
слово и тот смысл, который он в него вкладывает, далеки от меня! Он
приписывает мне свою болезнь. Он решительно ничего и ни в чем не смыслит,
этот бедный Люк, заурядный во всем, кроме дружбы, но неумный даже и в
дружбе. Попытаемся ему объяснить:
- Мне не скучно. Мне не хватает себя.
Мои руки отпускают рычаги. Кресло останавливается. Почему-то я считаю
нужным повторить настойчиво, ожесточенно:
- Мне не хватает всего.
Сейчас мы впадаем в сентиментальность - совсем хорошо. Я смотрю на
подбородок Люка, на этот желтый, длинный, заостренный подбородок с большими

Jul

Я опускаю ноги, переворачиваюсь и кричу:
- Люк, я тебе тысячу раз говорила, что у меня есть имя!
- Ты спятила, - повторяет Миландр. - Спятила. Ведь тебе можно купаться
только в горячей воде!
С этюдником на ремне через плечо, с поднятыми ветром волосами и
перекошенным ртом, как у проповедника, рассказывающего о муках ада, сжимая
руками перила, Люк дрожит в своей перепачканной куртке, которая очень идет к
его лицу с веснушками вокруг глаз - за эти веснушки в коллеже его прозвали
Филином. Но если уж говорить о птицах, то в настоящий момент он больше похож
на курицу, высидевшую утенка. От тревоги и досады лоб его морщится, кулаки
барабанят по перилам.
- Будь добра немедленно выйти из воды. Я не верю своим ушам, и тут же
мне приходится не верить своим глазам. Миландр скатывается по лестнице и
входит по колени в воду, пытаясь схватить меня за руку.
- Твои брюки!
Отплыв чуть-чуть подальше, я не без труда шлепаю руками по воде. Но три
секунды спустя этот проклятый мальчишка заставляет меня кричать уже совсем
другим голосом:
- Мой лифчик!
Дело в том, что Миландр, не то совершенно потеряв голову, не то решив
сыграть на моей стыдливости, поднял брошенную мной палку и умудрился
зацепить ею за бретельку моего лифчика. Он плохо рассчитал, если
действительно на что-то рассчитывал: девушка способна пожертвовать своей
стыдливостью во имя более высокой стыдливости - гордости. Вместо того чтобы
дать себя загарпунить, я закидываю руку за спину и расстегиваю пуговицу. Люк
вытаскивает смешной трофей - пустой лифчик, а я, вся красная, погружаюсь в
воду по самый нос и старательно вспениваю ее перед собой. Впрочем, это
излишняя мера предосторожности, так как смотреть тут почти не на что, а
Миландр к тому же стыдливо отворачивается.
Но пора кончать. Я больше не могу. Поясница начинает ныть. Мне кажется,
что у воды меняется температура, что она смешивается с водой какого-то
бьющего со дна ледяного источника. Она стала к тому же более плотной, словно
металлической, приобрела вязкость ртути и оказывает непривычное
сопротивление моим рукам.
Я с трудом удерживаюсь на поверхности, тону и всплываю, задыхаюсь.
- Скорей, скорей, скорей! - повторяет Люк визгливым голосом, какого я у
него еще не слышала.
- Оставь меня в покое!
Такой избыток гордости вполне заслуживает наказания. Я хлебнула первую
порцию воды, потом вторую. Но это сильнее меня. Я продолжаю хорохориться и
пытаюсь что-то сказать:
- Я: Я:
Третья порция воды. Несколько мгновений мне кажется, что я подвешена на
пряди волос, которую покачивает легкая зыбь.
- :обойдусь без посторонней помощи! Последнее полосканье горла грязной

Jul

x x x

Благоразумие предписывало мне и дальше спускаться в воду ступенька за
ступенькой и попробовать поплыть брассом, еще не оторвавшись от лестницы.
Благоразумие: Как будто речь идет о благоразумии!
Погрузившись с головой в Марну, я барахтаюсь, захлебываюсь, выпускаю
длинную цепочку пузырей. Я инстинктивно скомандовала своим ногам двойной
толчок - энергичный , который выбрасывает ныряльщиков
на поверхность. Однако ноги не могут меня послушаться. Они лишь кое-как
изобразили вялое дрыганье лягушечьих лапок. Но мои руки спасут положение. Я
выныриваю, перевожу дух, фыркаю и отплевываюсь. Я даже дерзаю из бравады,
понапрасну растрачивая кислород, снова запеть:
Но координировать движения мне никак не удается. Тщетные усилия. Как
человек, потерявший на войне зрение, пытается видеть, обращаясь к
воспоминаниям, так и я плыву, вспоминая движение за движением. Ну и вспенила
же я воду! С берега, наверное, это выглядит как отчаянное барахтанье
начинающего пловца. И кто поверит, что было время, когда эта смешная русалка
оставляла позади своих одноклубниц? Приходится неподвижно лежать на спине.
При таких ляжках, которые ни на что не годны, мне, как дохлой рыбе, остается
только плыть по течению до тех пор, пока я не придумаю более изящного выхода
из положения. У каждого животного своя манера плавать, а я стала другим
животным, из породы безногих. У водяных ужей, которые так ловко плавают,
тоже нет ног: надо попробовать подражать их извивам. Можно, пожалуй, держать
ноги вместе, прижатыми одна к другой, и двигать бедрами, превратив всю
нижнюю часть тела в кормовое весло:
- Орглез! Ты что, спятила?
Одна неприятная неожиданность за другой. Несмотря на то, что мои мокрые
волосы облепили голову, как водоросли, несмотря на бульканье и гул в ушах, я
хорошо расслышала этот оклик. Лежа поперек течения, спиной к высокому берегу
реки, я еще не видела того кто мне помешал. Это не сосед по лестничной
площадке, отвратительный папаша Роко, прозвавший меня Шалуньей. Тот бы
крикнул своим надтреснутым голосом: Это может быть
только Миландр. Только у него такая несносная привычка звать меня по
фамилии, как он звал своего однокашника Марселя. Только он обладает таким
даром все делать некстати. Мой эксперимент и без того уже протекал не
слишком удачно. В присутствии горе-художника он грозил провалиться
окончательно. Ведь в конце концов у него есть глаза. Иметь глаза ему даже
положено по профессии. Не могу же я демонстрировать перед ним свои ляжки,
между которыми легко пройдет кулак. Сообщить ему об этом на словах - еще
куда ни шло! Но оскорбить его взор - совсем другое дело. Нечего и думать
плыть на спине у него на глазах.

Jul

x x x

Pedes
habent et non ambulant . Что за странная мешанина! По правде говоря, смысл слов не так уж
важен. Просто нужно себя подбодрить. Просто нужен марш. Кроме того, разве
плохо, если серьезное решение мы выполняем играючи? Я уже стою у края
набережной. Кончик палки оставляет в песке воронки на равном расстоянии одна
от другой. Указательный, средний и безымянный пальцы, скользя по каменным
перилам, ощущают их шероховатость. В сущности, безымянный палец не нужен.
Средний тоже. Достаточно одного указательного. И даже ногтя этого
указательного, который царапает песчаник. Мой девятнадцатый шаг
(девятнадцать, а не восемнадцать из-за ошибки в расчете: Стыдись,
Констанция, стыдись!: мой девятнадцатый шаг приводит меня к верхней
ступеньке лестницы, восьмую ступеньку которой омывает Марна. Я опускаюсь на
первую несколько тяжеловато, потому что слишком рано оставила палку. Другая
мелкая неприятность - я забыла полотенце. Забыла я, оказывается, и свою
купальную шапочку. Но все это не так уж и важно. Спускайся ступенька за
ступенькой, продолжая напевать, притворяясь, будто тебе весело, так, словно
ты играешь с малышом: Теперь я могу
дотянуться до воды рукой. Я погружаю в нее палец, два, потом всю кисть. Но
странное дело - я это замечала уже раньше, когда умывалась, - моя рука не
имеет своего мнения, не может сказать мне, тепла вода или холодна. Я снимаю
сандалии, и мои ноги, более чувствительные, находят ее приятной. Впрочем,
приятная она или неприятная - дела не меняет, моя дорогая! Даже если бы
пришлось сломать лед, чтобы бросить тебя в воду, я тебе его сломала бы, будь
уверена! Ну! Раз, два, три, четыре, пять: расстегивайтесь, пуговки! Я снимаю
свое застегивающееся спереди пляжное платье, извиваясь, как сбрасывающий
шкурку уж. И впервые за многие годы оказываюсь в купальном костюме.
В купальном костюме. Мой купальный костюм! Мои лифчик и трусики! Да,
мне было девятнадцать лет, когда мама пустилась на поиски четырех клубков
дешевой шерсти и отдала за них кило сливочного масла. Сливочного масла с
фермы в Нормандии, принадлежавшей моим двоюродным братьям. С той самой
фермы, где позднее была уничтожена вся семья Орглез. Все мои родственники.
Вся наша семья, за исключением тети Матильды и этой!..
Этой: То есть меня. Прелестная развалина! Прелестная девушка с
жиденькой грудью, плоскими бедрами и ногами из папье-маше! Взгляните-ка на
эти пальцы на ногах, которые когда-то шевелились, двигались, жили, а теперь
похожи на выложенные в ряд камешки. Я приподнимаюсь на руках, спускаюсь еще
ниже, сажусь на ступеньку, которая уже покрыта водой. Вода, доходящая и, мне
до пупка, кажется густой и грязной.

Newer Posts »