Aug

В.Седых. Помогая людям держать экзамен на здравомыслие

О творчестве Эрве Базена

—————————————————————————-
Эрве Базен. Собрание сочинений в четырех томах. Т.1.
М., “Художественная литература”, 1988
OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
—————————————————————————-

Осенью 1986 года в нашей стране гостила делегация Академии Гонкуров во
главе с Эрве Базеном. Французские писатели побывали в Москве и Ленинграде,
встретились со своими советскими коллегами и читателями, выступили на
пресс-конференции, дали многочисленные интервью. И в каждом выступлении
Базена с особой силой звучала одна, пожалуй, самая важная мысль. “Быть
литератором, - говорил президент Академии Гонкуров, - значит обладать
возможностью влиять на умы. Это привилегия. Но она обязывает ко многому. Тут
нужно задать себе вопрос: а для чего я взял в руки перо? Собираюсь я строить
или разрушать? Собираюсь помочь человеку или лишить его последней надежды?
Говорю “последней”, поскольку в ядерную эпоху человечество действительно
стоит у последней черты, держит свой последний экзамен на здравомыслие”.
Держать экзамен на здравомыслие…
Перечитывая произведения Эрве Базена, его выступления, перебирая в
памяти свои беседы с ним и в Париже, и в Москве, я всякий раз думаю о
непоколебимой верности выдающегося писателя благородным принципам как в
творчестве, так и в общественной деятельности.
В 1982 году я был удостоен чести присутствовать на традиционном деловом
обеде членов Академии Гонкуров. Общество это, созданное по завещанию Эдмона
Гонкура, отмечало в то время свое 80-летие, что придало встрече особо
приподнятый характер. С утра писатели провели закрытое заседание, обсудили
литературные новинки, затем собрались на обед. Помнится, за большим круглым
столом просторно расположились несколько “гонкуровцев” во главе со своим
президентом. Посреди стола на ослепительно белой скатерти пламенела гирлянда
из свежих роз. Розы, и пышный букет сирени в массивной вазе, и задорные
солнечные “зайчики” на стенах пели гимн весне, что врывалась сюда, в
старомодный зал парижского ресторана “Друан” в широко распахнутое окно.
- До чего же добрая весна выдалась в нынешнем году! - подошел к окну
Эрве Базен. - Так и хочется поскорее закончить в столице все дела и
вырваться на природу.
- Ты и так проводишь почти все время вне городской суеты. Смотри, не
уподобься герою своего “Зеленого храма”, - пошутил сидевший рядом со мной
Арман Лану, упомянув опубликованный тогда роман президента Гонкуровской
академии.

Aug

1
1 ( часть 2 )
x x x
x x x
x x x ( часть 2 )
x x x
2
x x x
x x x ( часть 2 )
x x x ( часть 3 )
3
3 ( часть 2 )
4
4 ( часть 2 )
x x x
5
x x x
x x x ( часть 2 )
x x x ( часть 3 )
6
7
x x x
x x x ( часть 2 )
x x x ( часть 3 )
x x x ( часть 4 )
x x x
x x x ( часть 2 )
8
x x x
9
x x x
10
10 ( часть 2 )
11
x x x
x x x ( часть 2 )
x x x ( часть 3 )
x x x ( часть 4 )
12
12 ( часть 2 )
x x x
13
13 ( часть 2 )
x x x
x x x
x x x
15
16
17
18
18 ( часть 2 )
x x x
20
20 ( часть 2 )
x x x
x x x ( часть 2 )
21
23
25
25 ( часть 2 )
25 ( часть 3 )
x x x
x x x
x x x ( часть 2 )
26
x x x
27
x x x
29
29 ( часть 2 )
30
31
x x x
x x x
x x x ( часть 2 )
x x x
36
x x x
x x x ( часть 2 )
38
x x x
x x x ( часть 2 )
x x x
x x x

Aug

x x x

Теперь, казалось, все назначили свиданье у ее изголовья. Правда, день
был воскресный. Явился Люк: сразу вслед за ним - мадемуазель Кальен, которая
вывернула наизнанку свои перчатки и приподняла вуалетку. Оба они склонились
над Констанцией и стали изрекать мучительные утешения, не встречавшие
никакого отклика. Потом Люк завладел стулом, чтобы обосноваться возле
изголовья, как хозяин, который присматривает за своим добром. Он так и не
сдвинулся с этого места и, достав свой не первой свежести носовой платок,
вытирал лоб Констанции. Время от времени он бросал взгляд на Сержа,
неподвижно стоявшего у стены, пачкавшей его пиджак известкой, и этот взгляд
был откровенно враждебным. , - повторял он, не заботясь
о том, что может показаться смешным, не видя еле уловимой иронии, каждый раз
пробегавшей по лицу из желтого картона.
Немного погодя явилась Катрин. Она проскользнула между нами, гибкая и
жеманная, склоняя голову в разные стороны, раздавая свои
кончиком красного клюва, как испуганная синица. Констанция ей не ответила,
словно не узнавая. Ее глаза смотрели мимо, в пустоту. Она больше не обращала
внимания ни на бывшую знакомую по клубу , ни на Берту Аланек,
выпятившую огромный живот.
Наконец, явился Ренего, воинственно выставив бороду, ожесточенно
работая челюстями. Его вид прогнал нас из кельи, впрочем, ставшей уже
слишком тесной, чтобы вместить столько народу. Все, за исключением Матильды,
были вынуждены медленно и мрачно убраться в общую комнату. Прошло десять
минут. Затем консьержка, у которой язык залежался во рту, завела разговор.
- В результате новый кабинет министров поручено сформировать Бидо, -
шепотом начала было она, но умолкла, расстрелянная восемью парами глаз.
Однако вторая вязальщица, приняв эстафету, начала произносить лестный
некролог, без запинки спрягая глагол в прошедшем времени.
- Это была святая девушка: слов нет, она была немного безрассудная, но
очень и очень услужливая.
- Бедняжечка! И на кого же только не тратила она свое время, -
подтвердила консьержка, бросая на меня любезный взгляд.
Они дуэтом отпускали комплименты, убежденно покачивая пучками. Катрин
продолжала наклонять голову то вправо, то влево, слушая то правым ухом, то
левым, сгибая и разгибая пухлые руки и точеные ноги в лодочках, стучавших
каблуками по полу. Серж подбрасывал на ладони зажигалку. На веснушчатом лице
Люка застыло выражение осужденного на смерть, которого вытащили из
полицейской кареты. Мадемуазель Кальен, прикрыв веки, пряталась за
вуалеткой. Наконец, раздраженная елейностью кумушек, она вдруг решила
поднять уровень хвалебных речей и, поджав тонкие губы в розовой помаде,

Aug

x x x

Я догнал его на площадке. Он весь дрожал, нервно протирая очки.
- Она уже не совсем в здравом уме, - очень тихо сказал я.
- Несомненно, - сухо ответил Паскаль. Схватившись за перила, он
двинулся было вниз, но на первой ступеньке остановился.
- Видите ли, - беззвучно сказал он, - у меня нет больше иллюзий. Она
умирает так же, как жила, - без бога. Тем не менее о ней можно сказать то,
что сказал Клодель не помню о каком бразильском герое: .
Казалось, Паскаль находился в страшной растерянности, и у меня не
хватило мужества возразить: . Я позволил Паскалю
процедить сквозь зубы утешительную классическую формулу:
- Известны потрясающие случаи - божья благодать помогает прозрению даже
в тот момент, когда глаза уже закрываются.
Но ему и этого было недостаточно. Он воодушевился. Этот сдержанный,
воспитанный человек схватил меня за пуговицу пиджака и запальчиво зашептал
мне в самое лицо:
- Я возьму свой реванш в Камеруне. Вот увидите, какой реванш я возьму!
И он бросился вниз по лестнице, а я смотрел, как его рука быстро
скользит по трем пролетам перил, и думал:

Вернувшись в комнату Констанции, я застал ее очень спокойной.
- Я не смогла, - слабым голоском сказала она. - Потом без всякого
перехода спросила:
- Серж возвращается завтра утром, да?.. И подумать только, что его тоже
придется обманывать!
Воскресенье. Констанции все хуже и хуже. Вопреки мнению Ренего, который
полагал, что она не протянет и недели, мы думали, что она не протянет и
этого дня. Агония началась ночью. Волосок, на котором держалось дыхание,
растягивался, обрывался и снова пробивался через засорившуюся волочильню
горла. Этот наводящий ужас свист можно было услышать еще на площадке
лестницы. Консьержка и соседка с нижнего этажа обосновались в . Они вязали, обмениваясь пустяковыми воспоминаниями на тему о
покойниках и похоронах: . Когда дыхание умирающей останавливалось, они,
напрягая слух, взмахивали спицами, дрожавшими в руках, не забывая, однако,
счета своих петель. Затем, как только дыхание возобновлялось со звуком
отрываемой медицинской банки, они опускали носы, наклонялись друг к другу и,
не останавливаясь, вязали целый ряд. Мадемуазель Матильда сидела в келье, в
ногах кровати. Обессиленная проведенными без сна ночами, она молча ждала -
ее тревога проявлялась лишь в необычных взмахах того шершавого века, на
котором бородавка дрожала, точно красная ягода на краешке листа терновника.
Сидя прямо против радиатора, поддерживавшего температуру как в теплице, она
поджаривалась на собственном сале, и ее сиреневые скулы покрылись алыми
прожилками. Просидев у окна с самого рассвета, я не обмолвился с ней и двумя

Aug

любой шаг таким легким: вот подлинное чудо!
- Инициатива исходит не от меня, - упрямо произнес еле слышный голосок.
- Ах, эта гордыня! - воскликнул измученный Паскаль. Издалека донесся
гудок баржи. Потом скрип в замочной скважине оповестил о возвращении
Матильды, которая зашла поздороваться перед тем, как скрыться на кухне.
Когда она вышла, в комнате надолго установилась тишина, густая как тень;
мало-помалу она заполнила собой всю келью. Стенные часы у соседа внизу
пробили семь раз.
- Похоже, - сказала наконец Констанция, - что в отношении меня боженька
норовит сэкономить на чуде.
- Чтобы дать свершить его вам:
Паскаль пододвинулся вперед, вновь и вновь повторяя свои доводы.
Матильда только что зажгла в электричество, и
конус света, проникшего через приоткрытую дверь, отбрасывал на Констанцию
тень пастора.
Она слушала его холодно, но внимательно, несомненно сочувствуя такому
страстному упорству Паскаля, воображающему, что его натиск заставит ее
сдаться. Но все эти слова бились в ее ушах, так же как пульс в ее висках, -
впустую. И веки ее опускались по мере того, как угасал пыл домашнего
священника, который в конце концов, упав духом, пробормотал:
- О господь, она слушает меня. А не тебя.
Тут Констанция нашла удачную формулу:
- Не уставайте от меня вы оба. Паскаль выпрямился. Его тень,
удлинившись, достала до стены.
- Как могу я устать от вас, друг мой, раз вы не устали ни от кого?
- Устав от самой себя:
Паскаль покачал головой, понимая, что скрывается за таким ответом.
Констанция ускользала от него. Приступ удушья весьма кстати не дал ей
продолжить. Несколько минут она, задыхаясь, жадно, с хрипом хватала воздух.
Наконец она вновь смогла заговорить тихим голосом:
- Расскажите лучше о себе, Паскаль. Куда же вы, собственно, едете? Что
мне хотелось бы, так это знать, добьетесь ли вы чего-нибудь в своей жизни.
Внезапно Паскаль вскочил, став выше своей тени; голова его оказалась в
центре конуса света. Одну руку он поднял к виску, и, ярко освещенная сзади,
она отбросила на стену изображение чего-то вроде краба или съежившегося
зверька.
- Как смогу я чего-либо добиться, если вы - мое первое поражение?
На этот раз он наконец попал в цель. Никакой другой аргумент не мог так
тронуть Констанцию, голова которой еще глубже ушла в подушку. Используя
момент, Паскаль наклонился к этому лицу, с которого он только что согнал
всякую иронию, всякую улыбку.
- Один жест, - горячо убеждал он, - я прошу у вас всего один жест. Вы
всегда страдали манией жеста. Но за этот вас не упрекнет ни один человек.
Он резко откинул в сторону одеяла, простыню, нашел бесплотную руку и

Aug

x x x

Констанция повернула голову налево. Ее голубые глаза горели цветом
хорошо отрегулированного газового пламени. Паскаль, сидя на стуле верхом и
облокотившись на спинку, уже начал читать проповедь:
- Вы сильная, Констанция, вы все можете выслушать: Вы знаете, что мы
никогда больше не увидимся. Но знаете ли вы, что я долгое время питал к вам
недоверие? Я говорил себе: эта девочка играет в бодрячка, она предлагает
sursum corda Возвысьте ваши сердца> (лат.) - слова, которые произносит
священник в начале мессы, чтобы призвать к возвышенным чувствам.>, как
другие предлагают противотуберкулезные облатки. Потом я понял, что вы несли
послание Другого и, сами того не ведая, являлись его рупором.
- Вы слишком добры! - сказала Констанция с кисло-сладкой улыбкой.
- Я хотел бы возвратить вам долг, - настойчиво продолжал Беллорже. -
Однажды вы пожаловались мне, что история вашей жизни была в основном
историей вашей смерти. Это относится ко всем нам: мы живем, губя дарованную
нам возможность. Вы так хорошо это поняли, что захотели спасти, за
отсутствием лучшего, хотя бы нескольких из нас: Но разве сейчас сами вы не
забываете о своей доле в этой возможности? Закончить жизнь и умереть - не
одно и то же. На смерть можно воздействовать точно так же, как можно
воздействовать на жизнь. Достаточно одного слова! Если в течение всей жизни
надо говорить всему, что нас преуменьшает, то, умирая, надо, наоборот,
говорить тому, что нас уничтожает. До чего же он неловко действовал!
Неужто у него не было времени найти, чем можно ее пронять? Констанция еще
глубже вдавила голову в подушку.
- Смирение! - с отвращением произнесла она.
- Нет, приятие. Жизнь приносят в жертву не одни герои. Действуйте через
посредника, как вы действовали до сей поры. Доверьтесь богу.
- Но я в него не верю! - простонала Констанция, сдерживая слабое
дыхание, явно раздираемая стремлением быть самой собой и желанием
удовлетворить .
Паскаль развел руками, словно рыбак, который после неудачной подсечки
забрасывает удочку с новой наживкой.
- Это он верит в вас, раз вы существуете, - наугад возразил Паскаль
(так-то лучше! Видите: она вздрогнула). - А вы, вы думаете, что не верите в
бога. Ваша гордость заслоняет от вас бога, вы подменили его собой, посчитав
добродетель пороком. Если что-либо приводило меня в смущение, с тех пор как
я вас знаю, так это отсутствие у вас глубокой веры в бога. Вы любите лишь
его творение: Но оно и есть бог. Приобщитесь к нему! Вы предпочитаете его
терпеть? Одно слово, и вам не придется больше терпеть. Ах, Констанция! То,
что вера обладает такой силой, то, что она делает в последние мгновения

Aug

38

Пятница. Мы были готовы ко всему.
Услышав короткий звонок, я потихоньку прошел открыть дверь. Паскаль,
весь в черном, с ног до головы священник, вложил свою сухую руку в мою.
- Как она?
- Все хуже и хуже.
- Мадемуазель Матильды нет дома?
- Пошла в аптеку: для перемены обстановки! Бесшумными шагами пастор
прошел через , где ротатор и пишущая машинка вот уже два
дня стояли без дела на своих квадратах из зеленого войлока. Их черные чехлы
покрывались пылью. Сидя на полу, Клод играл в сестру милосердия - расставлял
пустые пузырьки с разноцветными наклейками. Другие флаконы, пустые только
наполовину, валялись где попало - рядом со стопками бумаги, немытыми
тарелками, сломанными игрушками, букетами цветов, наспех сунутыми в вазу с
отбитым краем, в старый кувшин для воды. Их кладбищенский аромат смешивался
с неприятными запахами эфира и нездорового пота и поднимался, густой как
пар, оседая на зеркале. Паскаль зацепился ногой за электрический провод,
который соединял с розеткой в общей комнате переносный радиатор,
дополнительно обогревавший келью.
- Ну-ну! Ну-ну! - произнесла Констанция, смеясь вымученным смехом,
похожим на отрыжку и звуки при полоскании горла.
Паскаль испуганно посмотрел на нее. Она страшно изменилась. Щеки
ввалились, хотя все лицо стало одутловатым. Черты его застыли. Глаза
навыкате, словно покрытые белой эмалью, в оправе глубоких орбит цвета
блеклого бессмертника, смотрели блуждающим взглядом. Борясь с одышкой,
приоткрытый рот вбирал воздух, и в гортани рождался звук, как при ингаляции.
Паскаль протянул руку и коснулся пылающего лба.
- Сорок: дитесь тут.
Слабый голос скороговоркой выбрасывал огрызки слов.
- Я пришел сказать вам до свидания, - пробормотал Паскаль, не решаясь
шевельнуться. - Завтра вечером я сажусь в Марселе на пароход. Я не хотел
уезжать до:
У него не было времени загладить свою бестактность.
- Не до свидания, а прощайте! - сказала Констанция. - Не приходите на
мои похороны. Еще немного, и вы бы их застали. Значит, Навин идет в землю
обетованную?
- Да, - ответил Паскаль и, сразу став серьезным, воспользовался удобным
случаем и резко закончил: - Да и вы тоже.
Я отчетливо видел, как мускулы его челюстей напряглись. В то же
мгновение Констанция бросила мне взгляд, такой же, какой она бросала мне два
дня назад, в начале своего разговора с Люком. . Глаза
Беллорже за очками блестели от жадного нетерпения. Желваки так и ходили под
кожей. Констанция лукаво спросила:
- Кто пришел сегодня вечером - пастор? Или Паскаль?
- Благодаря вам они слились воедино.
- Я вас оставляю, я вас оставляю, - поспешил сказать я.

Aug

Испугавшись шуршания
подкладного круга, он поднялся и по-турецки уселся на пол. Самоуверенность
школьника, которому посулили почетную грамоту, придала ему солидности.
Добрых четверть часа он толковал нам о керамике, о связи керамики и
живописи, о своих планах, которые должны изменить все искусство обжига.
Потом ни с того ни с сего все тем же, почти покровительственным тоном взял
да и брякнул:
- Кстати, держу пари, что ты не знаешь: свадьба Сержа и Катрин
назначена на пятнадцатое ноября. Ну и дурень этот Нуйи! Из него выйдет
отменный рогоносец: Потому что, знаешь, Катрин - хорошая девчонка, но она
так устроена!
Вот олух! Обеспокоенный, я украдкой наблюдал за Констанцией. Она ничем
себя не выдала. Только лицо ее стало суровым.
- Ты повторяешься, - шепнула она. Ее голос, пробившись сквозь горло,
снова стал почти таким же твердым, как раньше, и она сказала:
- Если Нуйи наставят рога, тем хуже! Он и сам обманывал других. Ему это
будет полезно. Рогоносцы нередко блестяще ведут дела - этим они берут
реванш: Впрочем, Нуйи и Катрин стоят друг друга. Ты проявил бы немалую
проницательность, сказав мне, кто из них кого недостоин.
Ее тон меня беспокоил. Какое будет разочарование, если под конец дней
своих эта такая яркая девушка унизится до риторики. Малюсенькая складочка,
пустяк, еле приметная ироническая усмешка, тронувшая ее бледные губы,
успокоила меня. На какие мысли навело ее озлобление Люка по адресу пары Серж
- Катрин? Что она замышляет? Люк, продолжая болтать, опять ляпнул
бестактность:
- Кстати, ребята никак не поймут, почему ты больше не хочешь, чтобы они
приходили. Несмотря на свою болезнь, ты могла бы уделить им четверть часика.
Ты им подло отказываешь от дома.
Улыбка Констанции стала более заметной: видимо, разговор принял оборот,
благоприятный для ее тайных намерений. Она совсем расцвела, когда Миландр
добавил:
- И почему я - исключение?
- Но ведь ты - Люк! - быстро ответила она. Сколько нежданного жара
вложено в эти четыре слова! Неужели?.. На этот раз ее взгляд дал мне понять:
Я встал, громко приглашая Клода: , и вышел в , твердо
решив использовать удобство, предоставляемое открытой дверью. Не пропускать
же такую сцену - посудите сами. Я понял. Выдумка Шалуньи: небольшая
своевременная ложь может иметь добрые последствия (еще бы! Она может иметь
еще и другие, непредвиденные).
Миландр не решался понять ее. Он таращил глаза. Глаза ослепленного
филина. Никогда еще его прозвище так не шло к нему. Он бормотал:
- Я Люк, я Люк: Что ты сказала? Что ты хочешь этим сказать?
Я чертыхался, потому что, опустившись на колени, он закрывал своей

Aug

x x x

Ни у тетки, ни у меня не хватило духу предупредить ту, которая . Она часто говорила нам: . Но просьбы такого рода всегда кажутся неискренними. Даже Люку,
пришедшему ровно в полдень, мы ничего не сказали. Констанция спала. Он
устроился у окна и стал рисовать. Мадемуазель Матильда должна была сесть за
работу. Я старался занять Клода и дал ему выиграть три партии в
шашки-конфеты кряду - игра, в которой он, впрочем, ничего не понимал, кроме
того, что ест мои карамельки.
К двум часам тяжелое дыхание дало мне знать, что больная просыпается. Я
на цыпочках приблизился к ее кровати. Ее глаза были уже открыты и, живые,
блестящие, двигались так, словно Констанция, вся сведенная только к ним,
искала, чем бы их занять. Они заметили Клода, ползшего за мной по пятам, и
вцепились в него. Клод понял немой упрек, кое-как ухватился за стул и
удалился, толкая его впереди себя. Добравшись до общей комнаты, он отпустил
стул и опять пополз на четвереньках, хотя взгляд Матильды тоже его
подбадривал. Но при всем том, что она была и сильной, и огромной, и живой,
заставить его подняться она не умела.
Теперь Констанция неприветливо смотрела на Люка, который продолжал
рисовать, держа один карандаш в руке, второй - за ухом и еще два - во рту.
Она с трудом заговорила - чтобы поднять его на смех:
- Какая коллекция реликвий! Констанция в шестнадцать лет, Констанция в
восемнадцать лет, Констанция в купальном костюме, в шортах, в выходном
платье, с палкой, на костылях, в кресле на колесиках: Для полноты коллекции
тебе нужна еще Констанция на смертном одре.
- Вот! Это ты! - как-то странно произнес Люк. И повернул свой эскиз, на
котором я увидел задумчивого голубя, уткнувшего клюв в красновато-коричневый
зоб.
- Я не теряю времени даром, - объяснил он. - Серж отпустил меня на
каникулы. Когда я пришел, ты похрапывала, вот я и двигал дело. Теперь я
ишачу в птичнике. Мы подрядились декорировать зал в клубе любителей
голубков. Голуби всюду: на жердочке, в гнезде, воркующие, рассекающие
северный ветер, клюющие свои маленькие зернышки или извергающие свое
маленькое гуано:
Его легкая ирония была как бы признанием того, что он не слишком уверен
в себе. Тем не менее он не добавил своей всегдашней фразы: Впрочем, Констанция, наверное, уже не ответила бы: Как приятно вспомнить, что иногда мне удавалось повлиять на ее
поведение! Однажды в перерыве между двумя партиями я сказал ей: .
Вот почему я не удивился, услышав ее ответ:
- Здорово придумано, Люк! Как вы считаете, мосье Рош?
Она бросила на меня заговорщицкий взгляд. Люк покраснел от удовольствия
и, оставив свои карандаши, присел на край кровати.

Aug

36

Я тоже не знаю, хорошо поступаю или плохо. В последние дни своей жизни
Констанция неоднократно просила нас уничтожить то, что она нам продиктовала.
. Правда,
бывали и такие минуты, когда она хотела довести его до конца, или . Но на это у нее
не было ни времени, ни сил. Все больше и больше задыхаясь от паралича,
постепенно захватывавшего ее дыхательные органы, она уже не могла долго
говорить.
После смерти Констанции я спрятал ее рассказ в надежное местечко под
тем предлогом, что хочу его перечитать, и хранил много месяцев. Потом решил
его дополнить. Возможно, я поддался этому соблазну потому, что она отвела
мне небольшую роль - роль писца. Не думаю, чтобы Констанция и в самом деле
беспокоилась о дальнейшей судьбе своих воспоминаний, если же ей и случалось
думать о них, то она, вероятно, говорила себе, что эта затея скрасит мое
одиночество, а мой преклонный возраст так или иначе скоро положит всему
конец. По-моему, это еще одна причина передать вам ее рассказ.
В нем всем нам порядочно досталось. Констанция часто несправедлива (и в
этом она сама же признается). Но она нигде не становится совсем уж
невыносимой. Поначалу мадемуазель Матильда отнеслась к моей идее
неодобрительно, однако теперь роется в памяти, стремясь отыскать и раздуть
своей племянницы, охотно забывая ее капризы.
Мне пришлось отбиваться от того, что заставило бы усопшую больше всего
ощетиниться, - от красивого эпилога. Разве нам не достаточно, что мы находим
ее тут вновь - живую, своеобразную камерную героиню, безвестную и поэтому
еще более дорогую, поскольку она принадлежит лишь нам одним? Находим с ее
припевами, с ее любимыми присловьями: (когда речь шла о
трудностях), или: (чтобы побороть нерешительность).
С ее пристрастием к жаргонным словечкам (как и все молодое поколение, она,
прячась за ними, оборонялась от своих чувств, преподносила их в легком тоне
или зубоскалила по их поводу). С ее манерами искалеченной спортсменки или
молодого полковника-инвалида. С ее наивностью, с ее обезоруживающими
плутнями. С ее важностью, с ее выходками школьницы, у которой немного
кружится голова от смеси Корнеля с Сент-Экзюпери. С той серьезностью,
которую она вносила во все, даже в самые экстравагантные поступки. Это
говорит вам старый педант учитель, озлобленный, неуживчивый, лет на
пятьдесят переживший самого себя и, несомненно, так и не понявший ее до
конца. Но этот такой живучий старый педант, который - увы! - повидал на
своем веку, (я привожу одну из ее последних вымученных
шуток - шуток на грани приличия, совсем как мои), этот старый педант,
которого она гладила против шерсти, до конца дней своих сохранит память о

Aug

x x x

Ну вот, смерть совсем близко. Ах, у меня была мучительная жизнь!
Некоторым людям суждено трудно умирать, как другим трудно рождаться, иногда
с помощью акушерских щипцов. Но мне осталось теперь уже недолго. Я это знаю
и рада, что знаю, я не хотела бы скончаться скоропостижно. Другие даже хотят
этого, потому что боятся умирать неполноценными, боятся мысли о смерти. А я
жила неполноценной, жила с мыслью о смерти. Моя смерть - чего уж там! -
будет всего лишь более полным параличом.
Мой взгляд блуждает по келье. На стене, в том месте, где заканчивался
отвод, штукатурка здорово выкрошилась. Монтер, приходивший снимать телефон,
был так напуган, так боялся, работая рядом со мной, заразиться какой-то
страшной болезнью, что не стал тратить времени на отвинчивание изоляторов и
вырвал провод с мясом. Закрыв глаза и сжав губы - живая мумия, - я
отказывалась смотреть, как он это делает, испытывая такое чувство, будто он
отрезает кусок от меня самой. , - наверное, напевает теперь механический голос, сторож кладбища
снятых телефонов. Пойдем дальше: На полу, около стены, виден матрац, который
Матильда перетащила из своей комнаты. Она лежит на нем без сна, всегда
готовая вскочить. Над матрацем на гладкой стене есть символический знак -
простая царапина, но она имеет форму буквы . У меня нет никакого фото
. Пусть же у меня будет такое, каким я не стану хвастаться ни за что на
свете: никому об этом не нужно знать, а мне хватит и такого значка. Мне
всегда были противны портреты - застывшие, фальшивые, искажающие оригинал,
всегда отстающие от времени, от истинных черт лица. Я могу обойтись без
фотографии Сержа.
А может быть, и без него самого. За эти последние дни я оправилась.
Впадая, как всегда, в крайность, я велела запереть дверь: несмотря на все их
усилия, ни Катрин, ни Мари Кальен не смогли переступить мой порог. Такой
милостью пользовался, только Люк. Паскаль по возвращении из Сета являлся
трижды, и трижды Матильде пришлось с сожалением сказать ему, что . Но при его четвертой попытке я вспомнила, что мне
тоже пришлось четыре раза возвращаться на улицу Пиренеев, прежде чем удалось
его , и впустила его - на минутку. У него были странные глаза
цвета мокрого золота, а тонкие губы чуть-чуть дрожали.
- Ну вот. Все решено. Через неделю я уезжаю в новую миссию, которая
организуется на плоскогорье Бамилекс, в Камеруне.
Пересекая келью, он мне весело крикнул:
- Мой багаж скоро будет собран!
Потом он осмелился наклониться ко мне, осмелился погладить мои волосы и
с удивительной резкостью зашептал:
- Констанция, Констанция, думайте же и вы о том, чтобы собрать свой!
С этими словами он ушел, и я спрашиваю себя, что он хотел сказать.

Aug

одно и то же. Есть действия, теряющие свой смысл, когда их выполняют за тебя
другие: элементарная истина, и тем не менее ее следует высказать, потому что
она объясняет многие из моих провалов. Лишаясь всех своих возможностей,
лишаясь себя, вскоре лишаешься и других.
Я вздрагиваю: Сегодня вечером ты настроена оптимистично! Пока у тебя
есть другие, нельзя считать, что ты лишилась себя. Впрочем, так или иначе -
это вопрос нескольких дней. Ты умрешь, а умерев, уверяю тебя, покинешь все и
всех! Мне следовало бы уйти от них сейчас. Вспомни, что ты ответила Паскалю.
Ты очень хорошо почувствовала, какая проблема встает in fine . Ты хотела им помогать, и какой бы ни была эта помощь - может
быть, равной нулю, - они приобрели к ней вкус, они в нее верят. После твоей
смерти они, твои внешние члены, окажутся в трудном положении. Телефонный
провод, как перерезанный нерв, больше не принесет им ответа. Ты заставляла
их кровь быстрее циркулировать; ты рискуешь оставить их парализованными.
Надо, чтобы они отвыкли от тебя до того, как ты исчезнешь; наверное,
следовало подумать об этом еще раньше. .
Чтобы завершить свое дело (пусть иллюзорное), придется вдобавок перед ним
стушеваться.
Клод отправился спать. Матильда сначала заглядывает ко мне, а потом
идет в свою спальню, где укладывает ребенка, расточая ему свои ласки. Я
слышу также голос папаши Роко, уже проскользнувшего сюда, он делает это
почти каждый вечер, чтобы предложить Клоду сеанс щекотания, а потом мне -
сеанс шахматной игры.
- Полно, полно, папаша Роко, не надо его тормошить. А то он не уснет,
ангелок, - возражает тетя.
Далекая радиостанция бросает вальс в бесконечную пустоту. А я кружусь в
своей. В самом деле! Этот час велит тебе,
Констанция, уйти от них еще до того, как ты умрешь. Ну что, собственно
говоря, ты сделала? Ты не приняла никакого серьезного решения, ничего не
выбрала. Ты играла то в одну жизнь, то в другую, как ребенок играет то в
полицейского, то в вора. Ты без разбора давала допинг то одному, то другому,
хотя это запрещено спортивными правилами и ведет лишь к наложению взыскания
на бегуна, а то и к несчастному случаю. Без тебя Катрин не познакомилась бы
с Перламутром, а Серж не надул бы Данена. О прочем я уж молчу: Настало время
положить предел урону. Изолируем эту падаль, не желающую убираться,
предпочитающую гнить заживо и становиться настоящим бременем для всего
света. Изолируем ее, изолируем. Больше никаких посещений. Никакой переписки.
Никаких звонков, по телефону.
Но что это за крики? Что во мне бунтует? . Дева безумная восстает против девы благоразумной. Она
вопит: хватит с меня твоей гордыни. Я ничего не получила от жизни. Эта
гордыня отвергла то немногое, что жизнь могла мне дать.

Aug

x x x

Звонок. Телефон надрывается над моей головой.
- Иду-у! - кричит Матильда.
- Нет. Если Клод еще не лег, пусть ответит он. Это его развивает.
Шорох скольжения дает мне знать, что ребенок ползет к моей кровати на
руках и коленках. Он лепечет от радости - если ноги по-прежнему отказываются
его носить, то язык у него мало-помалу развязывается. Звонки по телефону -
это часть его развлечений. Он знает: надо сесть у изголовья, взять левой
рукой черный предмет и поднести к уху и рту Станс. Указательный палец правой
руки вертит колесико. Станс смотрит и говорит:
И тогда надо повернуть
колесико. Потом опять повернуть - всего семь раз. После этого Станс
разговаривает. Часто случается, что она говорит: . Но на этот раз все очень просто - надо только снять трубку. Я
приподнимаю голову, чтобы прижать ухо к трубке, и изгибаю шею, подстраивая
рот к микрофону.
- Алло-алло-алло!
Это Кати. Поток восклицаний, мелодичное щебетанье ласточки на краю
водосточной трубы: ничего нельзя понять. Но вот другой голос - глубокий бас
Сержа: Затем его сменяет Люк и объясняет причину
этого коллективного звонка. Несмотря на поздний час, они все трое (молодцы!)
еще в конторе фабрики, изучают первые керамические плитки, вынутые из печи.
Речь идет о пробной партии художественной серии плиток на тему
для внутренней отделки нового роскошного бара , который откроется
неподалеку от Музея океанографии в Монако. Дюжина плиток получилась очень
прилично. Но на восьми других зеленые тона оставляют желать лучшего. Если я
хочу высказать свое мнение, завтра утром мне пришлют с велосипедистом
образцы:
- Решайте сами. Я в этом ровно ничего не смыслю.
- Конечно, было бы лучше сделать другие. Но заказчик послезавтра
укатит. Он не приедет ради этого с юга во второй раз, и если не поработать
днем и ночью:
- Давайте, давайте. Выспитесь через три дня. До свидания.
С минуту я размышляю, лежа на умолкнувшей трубке. Что это: меня любезно
занимают, почтительно испрашивая никому не нужное мнение, или же мои
вопрошатели приобрели вкус, порочную страсть к советам? За последнее время,
с тех пор как Люк поступил на фабрику, просто обалдеешь, о чем только мне не
приходилось высказываться. Но хорошее отношение не заменяет компетентности.
У каждого своя сфера. Пусть разбираются без меня и помнят, что я
недолговечна.
- Положи трубку на место, Клод.
При этом я протягиваю руку, чтобы погладить белобрысый затылок. Я
протягиваю руку: Нет, я думала, что протягиваю! Я все время забываю, что моя
рука мертва. Мои рефлексы пережили мои члены. Чтобы погладить ребенка, я
должна позвать Матильду и попросить ее сделать это за меня, что все-таки не

Aug

x x x

На Катрин очаровательный костюм бирюзового цвета и одна из тех
соблазнительных блузок, секрет которых ей хорошо известен. Но грудь, которая
в ней размещается, набухла. Большие веки приняли блеклую окраску анемонов,
когда они, отцветая, из розовых становятся сиреневыми. Она сразу усаживается
на стул, который ей пододвигает Серж. Когда она кладет руки на колени, я
вижу, что на пальце блестит кольцо - очень чистый бриллиант в два карата. И
я думаю о ней еще более неприязненно, чем вчера о Паскале: непорочность
восстановима, все зависит от возможностей.
- Мы пришли тебе сказать, старушка, что Кати и я решили отколоть номер:
Понимаешь?
- Мы собираемся пожениться, - торопится сказать Катрин, явно
предпочитающая серьезный тон.
Люк ничего не говорит. Он стоит у окна и внимательно смотрит на улицу.
Едва приметная улыбка приводит в движение его веснушки.
- В самом тесном семейном кругу, - уточняет Серж. - Большой орган и
маленькие пирожные, цилиндры и шлейфы нас не устраивают.
А жаль! Из Катрин вышел бы превосходный манекен для показа модели
подвенечного платья самого шикарного ателье мод. Я знаю, белое полнит. Может
быть, мне следует выразить удовольствие, сказать какую-нибудь любезность.
Несмотря на все усилия, я выдавливаю из себя лишь одно слово - то, что
нацарапывают почти незнакомые люди на своей визитной карточке в ответ на
извещение:
- Поздравляю.
Да и оно предназначено Катрин, которой я очень сухо его бросаю. Сержа
мы оделим молчанием и улыбкой. Он великолепен, этот малый. Его плечи
занимают половину комнаты. Одет он куда менее безупречно, чем прежде, на
отворотах его брюк даже видны красноватые подтеки - наверное, следы жидкой
глины. Видимо, директор бывших предприятий Данена слишком близко подошел к
чану. Серж перехватывает мой взгляд.
- Хорош я, правда? Я только что из цеха. Мы к тебе мимоходом. Внизу
меня ждут два парня. Сегодня я на грузовике. Мы едем:
- Мы едем в Сен-Мор за токарным станком, - говорит Катрин, принимая
эстафету.
- И еще новость, - продолжает Серж. - У нас с Люком есть идея. Плитки
из фаянса:
- Кстати, о Люке: Мы можем его оставить тут и заехать за ним на
обратном пути. Как ты считаешь, Серж?
Никто не обижается на меня за то, что я молчу: мое дыхание, все более и
более затрудненное, служит мне прекрасным предлогом. Но беда в том, что мне
не удается обрадоваться. Я должна бы - и не могу. Похоже, что Катрин
основательно вошла в жизнь Сержа. Она уже приобрела привычку жены, которая
подает мужу реплики, как подает ему на стол обед. Она уже может предлагать и
располагать. За все те месяцы, что я занимаюсь Сержем, я не сумела завоевать

Aug

31

Белая келья. В затененных местах штукатурка кажется голубоватой. В
других перебегают светлые пятна; осенний закат возвращает стеклам цвета их
расплавленного состояния. В общей комнате Клод - теперь он спит у нас и
уходит с матерью только по средам - нескончаемо мелет три ноты на
музыкальной мельнице. Матильда крутит ручку ротатора. Телефонная трубка
больше не лежит на постели. К чему! Левая рука присоединилась к правой под
одеялом. Я получила повышение: Констанция-обрубок произведена в ранг
Констанция-голова. Положенная на левую щеку, я смотрю на Паскаля.
Он плотно сжимает колени. Его ноги, обутые в добротные башмаки,
подбитые новыми подметками, словно приклеились одна к другой, руки скрещены,
плечи опущены. Он не производит впечатления человека очень смущенного или не
находящего слов. Но его слова, движения, взгляды наводят на мысль о птице,
попавшей в смолу. Он весь пропитался жалостью и не знает, как из нее
выкарабкаться.
- Я думаю, - глухо говорит он, - так будет лучше. Разумеется,
Констанция, никто меня к этому не принуждает. Я свободен. Мы, священники
протестантской церкви, всегда вольны отказаться от места и даже снять с себя
сан. Мы пользуемся также самой большой свободой действий в отправлении
службы согласно своим возможностям и избранной манере: Получаемые нами
рекомендации и в самом деле только рекомендации. Я сам, по собственной
инициативе, обратился с прошением в Миссионерский совет.
Сегодня Паскаль хорош. От него воняет папоротником - наверное, он
только что из парикмахерской, - и эта неожиданная деталь делает его
присутствие более земным, более . Его губы, обычно тонкие, стали
ярче, полнее, а слова, которые с них слетают, наконец, определенней, без
непременной церковной мишуры. Принятое решение делает людей проще, снимает с
них тяжесть. Чтобы мне снять тяжесть с себя, я тоже должна решиться -
решиться умереть. Я кажусь себе тяжелой, как свинцовая статуя. Даже воздух,
который я вдыхаю, и тот слишком тяжел; он словно загустел.
- И не подумайте, - горячо продолжает Паскаль, - что я уезжаю из-за тех
трудностей, с которыми столкнулся. Трудности есть всюду. И не потому, что
мне кажется, будто я ничего не могу сделать тут, где наша работа столь
трудна. Но: как бы это объяснить!.. В старых странах, где ткань христианства
начинает изнашиваться, речь идет прежде всего о штопке. Мы еще защищаем свои
позиции, но уже не совершаем никаких завоеваний. Там же, особенно в
некоторых местах, - а именно туда я и хочу поехать, - наоборот, речь идет о
том, чтобы ткать заново. Прежде чем поддерживать общину, сначала надо
создать ее, создать на пустом месте.

Aug

30

Дальше - больше. Нечего сказать, все растет и хорошеет. Медицинский
словарь меня предупредил: Припоминаю и такое ободряющее
примечание: .
Ну что же, приблизим. Осмотрев мой вздувшийся живот и красноту на
ягодице, показавшуюся ему подозрительной, Ренего повернулся к Матильде:
- Придется прибегнуть к катетеру. И постарайтесь достать подкладной
круг. Нам грозят пролежни.
Поведение Ренего весьма знаменательно. На лице никакой явной тревоги.
Это смирившийся с неизбежным, по щедрый на заботу человек, который ведет
себя как сапер, пытающийся с помощью фугасов задержать продвижение
неприятеля. Он уже не жует язык. Кралль давно его не консультирует -
специалиста беспокоят, пока еще питают надежду. Он больше от меня ничего не
скрывает, не старается остаться с Матильдой наедине, чтобы сказать ей о
своих опасениях по секрету. Своей откровенностью он как бы воздает мне
должное. Любому другому пациенту он сказал бы: . Со мной же этот славный старик говорит
прямо:
- Ты здорово держишься, плутовка!
Я тут же отвечаю ему на любезность любезностью:
- Передайте курносой кумушке, чтобы зашла в другой раз.
Мы оба - и он и я - очень хорошо знаем, как к этому надо относиться. Но
мы знаем также, что нельзя заставлять людей неделями жить в атмосфере
предсмертной агонии. И потом - о Фома неверующий! - вера в неотвратимое
ничем не отличается от веры вообще:
полностью веришь лишь в то, что уже произошло. Глазами, языком,
волосами - всем, что пока во мне живо, я должна бороться с тем трупом,
которым стала еще при жизни, чтобы как-то обмануть Матильду, отсрочить для
нее час горестной убежденности.
- Тебе от этого станет легче, - говорит Ренего, вытаскивая из
стеклянной трубки, изогнутой в виде буквы , резиновый катетер.
Матильда подсовывает под меня судно. Я закрываю глаза. Как ни привыкла
я к физическим унижениям, это для меня, пожалуй, слишком мучительно. То, что
паралич выводит из строя мои мышцы, одну за другой, еще куда ни шло! Но он
мог бы постыдиться и не трогать моего мочеточника. Дорогой мой Паскаль,
видите, как ваш господь вознаграждает непорочную девушку? Вы становитесь все
более настойчивым, вы говорили мне на днях: ; сумеете ли вы теперь найти
формулировочку, доказывающую мне, что эта мука тоже с его соизволения, что
она для него как ладан, что он мудро вознаграждает за нее: например, в
седьмой раз возвращает Катрин ее девичью чистоту, чтобы оплатить
несправедливое оскорбление, нанесенное моей? У нашего господа бога вкус к
странным заслугам! И если считается, что я в такой позе тружусь во славу
божью:
Нервный смех сотрясает меня и вызывает возмущение Ренего, осторожно

Aug

Мадемуазель Кальен уже протягивает руку в перчатке, чтобы похлопать
мою, покоящуюся на простыне. Она говорит сквозь вуалетку, которая смягчает
звук:
- Констанция, надо быть разумной. Ваша тетя хочет взять обратно Клода,
которого доктор отсылает нам В состоянии: несомненно, лучшем, но
недостаточно хорошем, чтобы: словом, вы понимаете: Этот ребенок не должен
больше тут оставаться. Скажите, мадемуазель Орглез, скажите ей вы, что она
не может взваливать на себя эту двойную ношу. И вы, Берта, разве вы не
видите, что это уже невозможно?
Берта Аланек, выпятив огромный живот, тупо молчит, держа ребенка между
коленями. Теребя свои пряди, Матильда протестует:
- Но почему же, почему?
Решившись пустить в ход все средства, она доказывает от противного:
- Если бы Клод ходил, мне было бы трудно присматривать за ним. А раз он
не ходит:
Несмотря на то, что у меня дрожит подбородок, я вынуждена вмешаться.
- Тетя, тетя, будь же благоразумной! Но мой взгляд, наверное, мне
противоречит, умоляет ее не быть благоразумной. Матильда меняет тактику:
- Поскольку он ползает хотя бы на четвереньках, все-таки я буду
чувствовать себя спокойнее, уходя в магазин. Малыш может что-нибудь подать,
позвать соседей:
- Скажите прямо, что вы не хотите заставить вашу племянницу принести
эту жертву, - настаивает мадемуазель Кальен с твердостью хирурга, решившего
оперировать пациента без его согласия.
- Ну, конечно, - признается наконец Матильда, дергая цепочку на шее.
Косясь на талию Берты Аланек, она добавляет:
- И как может женщина в ее положении заниматься Клодом?
- Вот это меня как раз и терзает, - вяло бормочет Берта, привыкшая
извлекать выгоду из своего раскаяния.
- Ну, знаете!
Мари Кальен поворачивается к ней. Ее восклицание выражает все, что она
думает об этих несчастных, без всякой надобности еще больше запутывающих и
без того сложное положение, из которого их было так трудно вытащить.
- Я выхожу замуж, - торопится сказать бедняга, не подозревая, что,
выбираясь из второй беды, она усугубляет первую.
- Это не спасает положения, - сухо парирует мадемаузель Кальен. - Ваш:
жених так прямо мне и заявил: .
Все молчат. Берта опускает голову. Зато мы трое, все без обручальных
колец, старые девы, питающиеся объедками с чужого стола, мы поднимаем
головы. Моя опять покидает подушку, несмотря на всю тяжесть волос, кажущуюся
мне непомерной. Я внимательно смотрю на ставшее чужим тело, которое
простирается под одеялом к омертвевшим ногам, на стенные часы, белые и
угрожающие, как зимняя луна, на толстую Матильду, схватившую Клода за плечи,
чтобы притянуть к себе.

Aug

29

Еще одно волнующее событие. Правда, давно ожидаемое. Сегодня
возвращается Клод.
Дверь в общую комнату открыта. Очень белое лицо стенных часов с двумя
отверстиями для ключей, черными, как зрачки, пристально смотрит на эту
Констанцию-обрубок, такую неподвижную, что металлическая сетка под ней за
несколько часов ни разу не скрипнула. Моя голова продавливает середину
подушки, положенной посредине валика. Одна рука, левая, тоненькая, как
флейта, вытянулась на простыне: Матильда позаботилась перед уходом положить
рядом с рукой телефонную трубку, а от нее вьется по белой простыне, сползает
на плитки пола и тянется к стене толстый провод, похожий на черную змею. В
глубине комнаты на штукатурку ложится тень от оконной рамы в форме
лотарингского креста. Через два нижних прямоугольника видны только крыши,
через средние - трубы, через верхние - синяя пустота, по которой стрелами
проносятся стрижи. Постукивание по доске, на которой разрубают мясо, глухое
прерывистое дыхание насоса, накачивающего шину, журчание воды, льющейся из
крана в луженый бак и заглушающей позвякивание стаканов, напоминают мне, что
я живу поблизости от мясной лавки, гаража, кафе, что они находятся от меня в
каких-нибудь двадцати метрах, хотя и стали такими же далекими, такими же
нереальными, как мясные лавки, гаражи, кафе Марселя или Сиднея. Мир
сократился. Сама келья сократилась по моей мерке. И тем не менее я
отказываюсь спать и грезить, укрывшись своими волосами. Мой взор блуждает,
перебегает с места на место, заявляя, что он жив, и заменяет мне способность
двигаться, буквально воплощая иронический совет, который дают детям:
.
Внезапно я шевелю пальцем, воображая, что шевелю всей рукой. Вот и они!
Предупрежденный далеким топотом, мой бесконечно праздный слух упражняется в
распознавании знакомых шагов. Медленное шарканье, перебиваемое позвякиваньем
металлических подковок, - Матильда. Щелканье подметок с перестуком каблуков
- Берта Аланек, Быстрые шаги на цыпочках н поскрипыванье шевровой кожи -
мадемуазель Кальен. Прыжки через три ступеньки, заставляющие дрожать перила,
- Миландр. И эти шаги, которые вовсе не шаги, когда на ноги не опираются, а
тащат их как придется, - Клод.
Наконец-то Клод! За распахнувшейся настежь дверью и не увидела ничего
неожиданного. Я приподнимаюсь, откидываю спутанные волосы, как оправляют
складки платья. Мой взор устремляется на мертвенно-бледную куколку, которую
тащат к моей кровати, еще более сникшую и бесцветную, чем раньше, и за эти
месяцы немного позабывшую свою Станс. Потом моя голова снова падает,
позволяя слюнявить себя чмоканьем, предназначенным для неизлечимых больных,
таким же ритуальным и скорбным, как соборование.

Aug

x x x

Впрочем, могла ли я вообще быть легковерной? С самого детства я терпеть
не могла громких фраз, прожектерства, добрых намерений (в пословице
говорится, что ими вымощена дорога в ад; ну, а рай, должно быть, крыт
дурными делами, , как говорят строители). Меня всегда
интересовали только факты, конкретные доказательства, опыты, поскольку они
раскрывают человеческий характер. Мне раскрывалось не так уж много:
Но будем справедливы. Паскаль по крайней мере становился интересным.
Его знаменитое не дало никаких положительных результатов и
принесло ему одни неприятности и насмешки. Церковный совет встревожился,
сочтя такое рвение неуместным, церковное начальство посоветовало ему
отправиться в какую-либо отпиленную миссию, где он сможет проявить свое
апостольское усердие в полную меру. У людей цивилизованных оно вызывает
смех, но почему бы не одарить им дикарей? Однако похоже было, что Паскаль
преисполнен решимости. Он представал передо мной задумчивый, неспокойный,
тверже сжимающий челюсти. Однажды он принес мне брошюрку евангелического
общества, на ее обложке крупным шрифтом сообщалось: . Я угадывала его намерения и с полчаса
испытывала чувство, которого он мне еще никогда не внушал, - нечто вроде
сожаления. Мне казалось, что я выбираю между двумя возможностями потерять
человека: потерять его, не разлучаясь, если я дам ему удалиться от его цели,
и потерять его в разлуке, если толкну к цели, удаляющей от меня. Однако
очень скоро я поняла, что мое сожаление не слишком горячо, что оно похоже на
досаду болельщика по случаю перехода лучшего игрока и команду соперников.
Быть может, в другом месте Паскаль одержит победу? Увы, выигранная или
проигранная, его партия не будет моей. Да и была ли она когда-нибудь моей?
Была ли я когда-нибудь ему по-настоящему нужна? Пробудителем совести - вот
чем я была для него: И я думала, не испытывая удовлетворения потому, что
приносил его мне только Паскаль, необъяснимо враждебно к нему настроенная и
в то же время почти возмущенная раздирающими меня противоречиями:
Нуйи? Душка Серж! Он совершенно меня не щадил, не упуская случая
удручить до предела. То, что он не отличался бескорыстием, я еще могла
перенести, В конце концов, есть несколько одинаково оправданных форм
существования, и без хищников рано или поздно от голубей было бы некуда
деваться. Но почему этого парня, такого широкоплечего, способного силой
распахнуть двери жизни, постоянно тянуло к сомнительным делам в подворотнях?
Его фабрика работала с полной нагрузкой. Он тысячами сбывал американцам
горчичницы в форме унитаза. Тем хуже для американцев! Но, к несчастью, он не
мог удержаться от мелких спекулятивных махинаций на стороне.

Aug

27

Если теперь у тебя появится желание напевать, Констанция (что случается
все реже и реже), тебе осталась лишь одна песня: Начинается
худший период твоей жизни - увядание. Будут проходить дни, недели, месяцы. А
ты можешь только ждать. Ждать наступления конца.
Узнав о моем последнем , Ренего раскричался:
Излишний запрет. Я была бы не способна совершить такую вылазку вторично. Я
больше не могла стоять, даже если меня поддерживали. Средний палец правой
руки, омертвев до кости, отвалился. Панариций обесцветил ноготь другого,
безымянного пальца. Плечо совсем вышло из строя. Правая рука стала тонкой,
как у марионетки. Левая атрофировалась все больше и больше. Я не могла уже
ни есть, ни причесываться, ни раздеваться без помощи Матильды, которая
резала мне хлеб, мясо, писала под мою диктовку письма, укладывала меня в
постель, водила, как ребенка, я уборную. Прелестное существование!
Случалось, у меня вырывались жалобы, и я спрашивала, проводя рукой по горлу:
- На сколько лет медленной гильотины я осуждена? Я живая вот до этого
места: У меня отсекли тело еще при жизни:
Мне было уже не по силам даже раскладывать отпечатанную работу. Отныне
я не могла делать почти ничего, что требовало физического усилия. Повернуть
выключатель радиоприемника, перевернуть страницу книги, снять телефонную
трубку - вот почти все, что мне было еще под силу. К тому же мне стало
трудно двигать свое кресло на колесиках без помощи Матильды или кого-нибудь
другого. Только между столом и кроватью я еще могла ездить сама,
подтягиваясь за привязанные к ним бечевки; когда левая рука отказывалась
служить, я тянула бечевку зубами. Дверь в мою комнату на всякий случай
никогда не притворяли.
Половина моего времени уходила на обдумывание, как бы употребить
вторую. Сосредоточив все свои жизненные силы в голове и даже глазах, я не
соглашалась сдаваться. Подумать только - я еще могла быть полезна. Могли
быть полезны праздные глаза. . Могла быть
полезна память, которая стала теперь выполнять работу узелков на носовом
платке. . Или же: Словом, я
преуспевала в занятиях, достойных попугая.
За отсутствием лучшего я все чаще и чаще играла в шахматы с папашей
Роко; чтобы не утруждать мои руки, он переставлял фигуры согласно моим
указаниям, которые я давала, не двигаясь с места: И еще я читала. Романы редко. Как правило, специальную
литературу. В последнее время, в самое последнее время - но что такое время?
- я штудировала книги по живописи, по керамике, по структуре протестантской
церкви: В конце концов, разве столь уж нелепо желание предстать более
образованной перед смертью, которая с одинаковым безразличием уничтожает и

« Older Posts — Newer Posts »